— Надо пролезть под ней.
Я заглядываю под трубу, подсвечивая себе фонариком. Изоляция внизу истрепалась, но щель все равно слишком узкая, всего несколько дюймов. Кто-то уже пытался здесь протиснуться.
— Нет, — говорит Чарли. — Не получится.
— С той стороны есть задвижка, — сообщает Джил. — Пролезть надо кому-то одному. Пролезть и отодвинуть решетку. — Он снова наклоняется к Полу: — Ты уже пробовал?
Пол кивает.
— У него обезвоживание, — шепчет Чарли. — У кого осталась вода?
Джил протягивает свою бутылку. Воды в ней меньше половины. Пол делает несколько глотков.
— Спасибо. Мне лучше.
— Придется вернуться, — вздыхает Чарли.
— Нет. — Я подхожу к трубе. — Я пролезу.
— Возьми мою куртку, — предлагает Джил. — Для защиты.
Я кладу руку на трубу. Пульсирующий в ней жар ощущается даже через обмотку.
— Обойдусь.
Только опустившись на пол, я понимаю, насколько узка щель. Ложусь на живот и пробую ползти.
— Выдохни, — советует Джил.
Продвигаюсь медленно, дюйм за дюймом, но в самом узком месте теряю точку опоры — под руками только вязкая грязь. Ни туда и ни сюда.
— Вот гадство! — рычит Чарли и падает на колени рядом со мной. — Том, — говорит он, — отталкивайся от меня.
Я чувствую, как он упирается руками в мои подошвы, и отталкиваюсь от его ладоней. Бетон царапает грудь; в какой-то момент бедро касается оголенной трубы, и я инстинктивно дергаюсь. Боль раскаленным копьем пронизывает ногу.
— У тебя все в порядке? — спрашивает Чарли, когда я наконец вылезаю из-под трубы с другой стороны.
— Поверни задвижку по часовой стрелке.
Я так и делаю. Путь свободен. Джил отодвигает решетку. За ним, поддерживая Пола, проходит Чарли.
— Уверен? — спрашивает Чарли, когда мы снова устремляемся в темноту.
Я киваю. Еще несколько шагов. На стене грубо намалеванная краской буква «Р». Мы приближаемся к Рокфеллеровскому колледжу. На первом курсе я встречался с девушкой по имени Лана Макнайт, которая жила здесь в общежитии. В ту зиму мы часто сидели у камина в ее комнате, разговаривая о том, что кажется сейчас таким далеким: Мэри Шелли, готика… Как и мой отец, мать Ланы преподавала в Огайо. Когда мы слишком долго засиживались у огня, груди у Ланы становились похожими на баклажаны, а уши приобретали цвет розовых лепестков.
Постепенно до нас начина ют доноситься голоса. Много голосов.
— Что там происходит? — спрашивает Джил, приближаясь к источнику шума.
Крышка люка как раз у него над плечом.
— Вот он, наш выход.
Я закашливаюсь.
Джил непонимающе смотрит на меня.
Голоса звучат отчетливо. Буйные, веселые голоса. Это студенты, а не прокторы. Сколько их там? Десятки?
Наконец Чарли улыбается:
— Олимпиада Голых.
Теперь доходит и до Джила.
— Верно. Мы как раз под ними.
— Люк находится точно посередине двора, — напоминаю я, прислоняясь к стене, чтобы хоть немного отдышаться. — Надо лишь откинуть крышку, смешаться с толпой и исчезнуть.
За спиной слышится хриплый голос Пола:
— Точнее, надо лишь раздеться, смешаться с толпой и исчезнуть.
На мгновение наступает тишина. Первым начинает снимать рубашку Чарли.
— Выпустите меня отсюда, — давясь от смеха, говорит он.
Я стягиваю джинсы. Пол и Джил следуют нашему примеру. Одежду запихиваем в один из рюкзаков, который разве что не трещит по швам.
— Поднимешь? — спрашивает меня Чарли, кладя руку на мой рюкзак.
Я пожимаю плечами.
— Там ведь и прокторы будут.
Но у Джила сомнений уже нет, и он начинает подниматься по ступенькам.
— Три сотни голых второкурсников, Том. Идеальная ситуация. Если попадешься, то иного ты и не заслуживаешь.
С этими словами он откидывает крышку люка, и в туннель врывается порыв холодного ветра. На Пола свежий воздух действует, как живая вода.
— Итак, парни, — кричит Джил, высовывая голову, — тащим мясо на прилавок.
Первое впечатление: вдруг стало светло. Двор буквально залит светом фонарей. Мощные лучи дополнительно установленных прожекторов скользят по занесенной снегом земле. В небе мелькают яркие светлячки фотовспышек.
Затем — холод. Ветер, как мне кажется в тот первый после выхода из туннеля момент, даже заглушает топот сотен ног и гул сотен голосов. Снежинки падают на кожу и тают, становясь похожими на капельки росы.
И наконец я вижу ее. Стену из человеческих тел, рук и ног, кружащую вокруг нас подобно громадной бесконечной змее. Передо мной возникают и тут же исчезают лица — знакомых, случайно встреченных на улице девушек, футболистов, — но все они растворяются в общей массе, сливаются с ней, как клипы в коллаже. Я вижу непривычные наряды: котелки-цилиндры и маски супергероев, разрисованные краской тела и лица, но все это вместе — огромное, извивающееся животное, дракон из Чайнатауна, ползущий по улице под гиканье, крики, свист и треск фотоаппаратов.