Не от хорошей жизни он, Джунаид-хан – гроза хивинских ханов и их подданных, сидит в обществе голодранца Аманли, выдающего себя не за того, кто он есть на самом деле. Неужто прислан из ОГПУ? А его всадники – переодетые красные аскеры, солдаты? Что же делать… Хлеб на исходе… Чай видят только в ханской юрте… Страшнее всего, что патронов почти не осталось, то, что в патронташах, – и все, кони тоже обессилели, кормят их чем придется… И на людей надежды мало: что ни день – кого-то недосчитаешься. Не привяжешь каждого к кусту саксаула… А от англичан ни слуху ни духу. Сулили златые горы. Тут еще кизыл аскеры, пропади они пропадом, их еще называют красноармейцами, на пятки давят, смотри, захлестнут петлю на шее… Сейчас главное – оттянуть время, передохнуть, накопить силы, дождаться помощи англичан. Пока Аманли здесь, красные аскеры не нападут…
Джунаид-хан нетерпеливо вскинул кустистые, вразлет брови, ожидая, что скажет «независимый сотник» Аманли.
– Большевики спихнули с трона всесильного русского падишаха с тьмой его войск. – Аманли не спеша отхлебнул из пиалы жидкого чая. – Они отбились от целой своры иностранных государств… А твоих полтора басмача с десятком сварливых, как бабы, юзбашей проглотят и не поперхнутся. За большевиками народ, а за тобой кто?
– Мир не без добрых людей, – Джунаид-хан будто прочел выразительный взгляд Аманли. – Наши друзья посильнее вас, большевиков…
– Ха, друзья! – Аманли саркастически улыбнулся. – От змеи не жди дружбы, от волка – братства.
– Своих ножен сабля не режет, – Джунаид-хан приподнялся, скрестил под собой ноги. – За нашей спиной могущественная держава, обученные солдаты, отличное оружие, флот, золото, покоренные страны, под ее властью целые народы… У ног английской короны – Индия с ее сказочными богатствами… Аллах милостив…
Аманли скользнул глазами по отнюдь не отрешенным лицам ханских телохранителей:
– Англичане уже однажды наследили в нашем краю, ввязали туркмен в братоубийственную войну… А что они оставили после себя? Разоренные аулы, ограбленных дайхан… Твои «друзья» угнали в Индию да в Иран лучших сыновей туркменского народа и там их растерзали… Сколько людей погибло от их рук здесь?! Они, как злые духи, сеяли между племенами, родами раздоры, смуту и пожинали золото, ковры, каракуль, отборных скакунов. Они обокрали нас духовно – вывезли с собой рукописи Махтумкули, Зелили, Кемине, позарились даже на золотую голову дракона над крепостью Анау… И этих «друзей», несмотря на их пушки и пулеметы, большевики выперли из Туркменистана… Я сам сражался в восемнадцатом под аулом Каахка, прозванным англичанами вторым Верденом, сам четырежды ходил в атаку на их пулеметы…
Вдруг створчатая дверь юрты с шумом распахнулась. В юрту, бряцая кривой саблей, ворвался молодой мужчина, схожий обличьем с ханом. Это был Эшши-бай – один из сыновей Джунаид-хана. Хан недовольно поморщился: не любил, когда ему мешали. Но по озабоченному лицу сына понял, что вломился тот не по пустячному делу.
Эшши, наклонившись, горячо зашептал отцу на ухо.
– Эшши-бай! – Аманли прервал ханского сына. – О том, о чем ты шепчешь, на ташаузском базаре говорят во всеуслышание. Ты взволнован тем, что третьего дня родовые вожди Текеклыч-хан и Гоша-хан со своими всадниками сдались властям?… Советское правительство их амнистировало.
На мгновение Джунаид-хан остолбенел, но тут же, придя в себя, спокойно спросил:
– Дурды-бай вернулся?
– И не вернется… Он со своими людьми на пути к Ташаузу, тоже советским властям поехал сдаваться, – ответил за Эшши-бая Аманли, не подозревая, какую роковую ошибку совершает.
– Змея берет в саду яд, там, где пчела мед находит, – Джунаид-хан позеленел от злости. – От своего же яда и подохнет! Он увел у меня сотню сабель!
Молчали все: Эшши-бай, Аманли, охрана. Разговаривать в те минуты с разъяренным Джунаид-ханом было бессмысленно, да и небезопасно. В порыве гнева он мог совершить любую жестокость, отдать Аманли на расправу нукерам или застрелить собственноручно, прямо в юрте, как это уже не раз делал со смельчаками, пытавшимися сказать ему слово поперек. Задохнувшись от гнева, Джунаид-хан закашлялся, вены на его висках вздулись жгутами. Отхлебнув чаю из пиалы, поданной сыном Эшши-баем, он прилег на подушку и размяк, как бурдюк, из которого выпустили воду.