— Сколько это будет стоить?
— На первое время хватит ста тысяч рублей в год, дальше будет зависеть от стоимости техники.
— Что с пехотой и артиллерией?
— Все нарезные карабины и новые револьверы поступили в полки. Новые миномёты, тяжёлые 150 — мм гаубицы, подствольные гранатомёты, бронированные паровики, оптические прицелы, дальномеры, носимые рации. Учитывая дальность стрельбы гаубиц в двенадцать километров, прицельную дальность выстрела карабинов тысяча двести метров, не могу представить, какая армия рискнёт напасть на Беловодье.
— На Беловодье, конечно, а на луизианских пограничников? — Неожиданно вскинулся министр иностранных дел. — Ходят слухи, что американцы готовят серию провокаций против Луизианы, чуть ли не восстание негров, чтобы присоединить такую огромную территорию. Не исключаю такой возможности в ближайшие годы.
— Тогда, Афанасий, отправим на границу оба резервных батальона,— повернулся Пак к Быкову. — Судя по всему, твоим бойцам самое место на берегах Миссисипи. Пусть готовят взлётные полосы, перевезём в прерию десять самолётов из Ирландии, бомберы заскучали после войны.
— Давайте дальше, по плану, как дела с серебряным прииском в Калифорнии? — совещание пошло своим чередом, затянувшись до темна.
Острог Красный. Среднее течение Миссисипи. Лето 1803 года.
— Ать-два, ать-два, левой, левой, — доносились команды капрала с плаца, где старый служака, из первого корейского батальона гонял индейцев-новобранцев, пользуясь утренней прохладой. На балконе северной, тенистой стороны, господского дома, завтракали четверо офицеров. Комендант острога — Павел Карлович, из обрусевших немцев, лейтенант Жеверо, бывший командир взвода французской пограничной охраны, после продажи Луизианы согласился принять беловодское подданство и продолжить службу в пограничных отрядах княжества, командир отряда бомберов — Архип Басов и его безопасник Сергей Светлов. Всего неделю назад отряд бомберов перевезли в трюмах кораблей из Ирландии в Нью-Орлеан. Последний всё чаще называли Андреевск, в честь барона Андрея, завещавшего беловодцам владеть Луизианой. Разговор офицеров шёл в основном по-французски, в виду присутствия Жеверо, хотя новоиспечённый беловодец пытался вставлять русские слова, показывая своё стремление стать полноценным офицером. До изучения разговорного и письменного русского языка Жеверо выполнял функции советника.
— Господа, завтра вечером ожидается прибытие барона Ивана, с краткой инспекцией. Прошу привести личный состав в порядок, — комендант с отвращением посмотрел на стоявшее перед ним яйцо всмятку и отодвинул подставку в сторону. Так же мрачно отодвинул кофе со сливками и крикнул денщику, — Прошка, неси квасу, не могу этот кофий пить!
— Да, господа, в такую жару лучше кваса ничего не найдёшь, — согласился с хозяином безопасник, невозмутимо прихлёбывая чёрный кофе с сахаром. — Я, пожалуй, присоединюсь к Вам, Павел Карлович.
— Пардон, — удивился Жеверо, не привыкший к беловодским реалиям. — Как завтра? Месяц назад железная дорога была в сотне лье от нашего острога? На чём прибудет князь? Неужели, налегке, через прерию? Мы же докладывали, что индейцы вторую неделю на тропе войны! Это безумие!
— Ну, во-первых, до железной дороги осталось не сто лье, а всего двести километров, к осени получим прямое сообщение с калифорнийским побережьем. — Перевёл дух комендант, выпив огромную кружку кваса. — Бог даст, в отпуск выберусь, братьев навещу. У меня, между прочим, в Китеже племянник работает. У самого Сормова, хоть парню и двадцать пять лет всего, а хвалит его руководство.
— Во-вторых, князь прибудет в сопровождении казачьей сотни, из яицких переселенцев. Они третий год индейцев гоняют, сперва по горам, нынче по прерии. Казакам дикари наши не противник, если, что, нам сообщат, рации для чего? — комендант встал, отдуваясь от обильного завтрака. — Благодарю за кампанию, господа, до ужина.
— Будьте здоровы, — поднялись офицеры, поклонились, расходясь по своим делам.
Павел Карлович направился в "холодную", где со вчерашнего вечера сидели четверо задержанных охотников, с "той стороны". Вечером, в темноте, разбираться с ними не стали, оставили на утро. Теперь, до службы в острожной часовенке, комендант спешил закончить с делами, чтобы не отвлекаться мыслями о суетном во время проповеди. К сорока пяти годам Павел Карлович стал набожным, не столько внешне, сколько в душе. Мысли о вечном, о смысле бытия и поведении человеческом, стали чаще посещать офицера, придавая его поступкам не свойственные ранее уверенность и спокойствие, стремление всё решить лучшим образом, без лишней торопливости.