Рахов пошел к жене, но по пути в одном из сел на Брянщине встретил двух советских военнослужащих, бежавших из минского лагеря. Дальше на восток они пробирались уже втроем.
После обстоятельного разговора с лейтенантом госбезопасности Балакиным Рахов всю ночь не спал.
Ему предложили вернуться в тыл врага. Добраться до Полтавы, явиться в комендатуру железнодорожной станции, предъявить свой аусвайс и попросить разрешения на проезд поездом до Мариуполя.
Надежда у нас была на то, что немцы не оставят без внимания советского командира, не скрывающего своего недовольства прежними порядками, к тому же «пострадавшего» от Советской власти. Именно таких людей, по имеющимся у нас данным, и вербовал в первую очередь абвер в свои разведывательные школы.
Рахову дали явку и пароль в Полтаве. Однако воспользоваться этими услугами тогда, в феврале 1942 года, ему не пришлось. Через две недели он вновь беседовал с Балакиным и Дубровиным. А произошло вот что...
Перейдя линию фронта севернее Волчанска, Рахов без особых приключений добрался до Полтавы. Но именно здесь его хваленый аусвайс не сработал. Николай попал в облаву и очутился в подвале гестапо.
Через двое суток Рахова вызвали на допрос. Николай вел себя уверенно, отвечал четко, убедительно: рассказал об обстоятельствах освобождения из плена, показал по карте свой маршрут от Бобруйска до Полтавы, дал адреса тетки и жены.
Три дня его еще держали в камере, видимо, проверяли показания, а затем вновь вызвали на допрос. Вертя в руках его аусвайс, офицер время от времени бросал на Николая испытующие взгляды.
— И что же вы намерены делать теперь, господин Рахов?
— Хотел бы повидаться с женой, а там видно будет... На работу или еще куда...
— Значит, по-вашему, мы затеяли эту войну для того, чтобы обеспечить бывшему советскому лейтенанту Рахову тихую и сытую жизнь?
— Я не совсем понимаю...
— Сейчас поймете. — Офицер протянул ему аусвайс. — Мы переправим вас через линию фронта с абсолютно надежными документами. Вы побродите недельку по тылам советских войск, все хорошенько запомните и возвратитесь к нам. Потом мы вернем вам пропуск, не этот, а более надежный, и через день-два вы окажетесь в горячих объятиях фрау Раховой.
— Но я никогда...
— Это детали. Если вы не возражаете против сути моего предложения, то подпишите вот эту бумагу, и с вами займутся специалисты. Они за несколько дней растолкуют вам некоторые тонкости вашей новой работы.
Так Николай Рахов вновь оказался на нашей стороне. Восемь дней, которые до этого он провел в Полтавской разведшколе, — срок, конечно, небольшой. Но цепкая память лейтенанта с фотографической точностью запечатлела лица руководителей абверкоманды и школы, некоторых ее преподавателей, инструкторов, вербовщиков и обучающихся.
На описание их портретов и подробный доклад об обстановке в школе ушло у Рахова около трех суток. А тем временем наши товарищи готовили для немецкой разведки сведения о состоянии наших войск, морально-политическом духе бойцов, о дислокации некоторых частей. Поскольку зона действия «абверовского агента» захватывала сравнительно небольшой участок фронта, данные эти были недалеки от истины. Мы не исключали, что Рахова, возможно, проверяют. Так оно впоследствии и оказалось.
Николай Рахов возвратился в Полтаву на день раньше намеченного срока. Абверовский офицер похвалил его за быстрое и точное выполнение задания, но на территорию школы не пустил, назначив на следующий день встречу на квартире. Переночевав на вокзале, Николай явился по указанному адресу, где ему вручили небольшую сумму денег, недельный солдатский паек и аусвайс с жирным гестаповским штампом наискосок: «Проверен».
Встреча с Галей в значительной мере компенсировала все тяготы и лишения последних месяцев. Глядя в сияющие глаза жены, Николай с острой внутренней болью отсчитывал отведенные ему часы и дни. Он-то знал, что немцы так просто от него не отступятся, и в глубине души даже торопил их. Ведь от последующих ходов абвера зависел успех большого дела, ради которого он сюда послан.
Гестаповцы явились к нему на квартиру в третьем часу ночи. Рахова отвезли в городскую тюрьму. Мариупольские палачи мало чем отличались от своих полтавских коллег. Те же методы, только тут чувствовался более «серьезный» к нему подход — две недели без допросов в окружении провокаторов, пять дней методических избиений в сыром полутемном застенке.