Хольт прислушался:
«В Бауцене обнаружено несколько общих могил… — услышал он со сжимающимся сердцем, — … эсэсовцы приканчивали выстрелами из пистолета… Предполагают, что это узники концлагеря, эвакуированные в связи с приближением советских войск… их гнали через Бауцен и далее на запад…»
Гофман давно сошел с кафедры, Готтескнехт давно начал урок, а Хольт все еще сидел в каком-то забытье. И далее на запад… через танковое заграждение! Он не мог отогнать от себя это воспоминание ни на уроке, ни по пути домой, и шел он, еле волоча ноги. Картина, которую он всеми силами старался вытравить из памяти, встала перед ним с удивительной яркостью… Туманное утро. Смена часовых у заграждения, вместе с новой сменой заступил Петер Визе. Издали, будто щелкание бича, доносятся пистолетные выстрелы, потом колонна проходит через заграждение, шествие призраков и тем не менее реальность, тени людей, живые скелеты, на которых болтается полосатая лагерная одежда, на спине красный треугольник…
Когда Хольт вернулся домой, отец обедал. За столом Хольт спросил:
— Чем болен Мюллер?
— У него подострый септический эндокардит.
Хольт попросил объяснить.
— Неизлечимая болезнь сердца. Кроме того, в лагере ему отбили почку, а в другой у него очаговый нефрит.
— А он знает?
— Летом, после освобождения, он некоторое время лежал в больнице. Хотел вылечиться, но, когда узнал правду о своем состоянии, настоял на том, чтобы его выписали.
— Почему?
Профессор встал, подошел к окну и долго глядел в ненастные сумерки.
— Почему? — повторил он, все еще отвернувшись. — Мюллер не намерен дотягивать в постели до смерти, которая может и не так скоро придет. Уж лучше пусть она настигнет его в гуще жизни. Ты же его знаешь: голова у него еще ясная, какие-то силы еще сохранились. Он хочет жить и живет, глядя в лицо смерти, и закладывает будущее без лишних слов.
В подворотне Хольт встретил Гундель. Редко являясь вовремя к обеду, он встречался с ней не чаще прежнего, хоть они и жили теперь под одной крышей. Поглощенная своим агитвечером, она стала рассказывать ему, как идут репетиции. Хольт слушал невнимательно, краем уха. В тот день у танкового заграждения, у открытой могилы узников в полосатых куртках, он думал: «Как я покажусь Гундель?» Но только сейчас он понял, как велика между ними пропасть.
— Что с тобой? — спросила наконец Гундель.
Все спрашивают: что с тобой? Гундель торопилась; должно быть, спешит к Шнайдерайту, от которого ее не отделяет пропасть.
— Со мной? Ничего, — сказал он. Шнайдерайта, подумал Хольт, тоже втолкнули в жизнь, не спрашивая, но кто же распределил роли, кто вырыл эту пропасть? — Ты права, — сказал он, — ты не для такого, как я, на мне налипло слишком много грязи.
— Что это значит? — недоумевая, спросила она.
Но Хольт только кивнул.
В коридоре он столкнуля с Мюллером.
— Как поживаем, Вернер Хольт? — осведомился Мюллер.
Мюллер был всегда дружелюбен, на отвороте у него алел треугольник, такой же он когда-то носил на спине, он ничего не знал о Вернере Хольте, но у Мюллеров зоркие глаза…
Мюллер повел Хольта в зал совещаний. Не противься, это просится наружу! Стол был накрыт на троих; фрау Томас внесла кастрюлю. Конечно, она тут же принялась рассказывать очередную новость, но видя, что ее не слушают, оставила их вдвоем.
Мюллер сел, не расстегивая ватника.
— Как дела в школе? — спросил он. — Нравится вам наша менкебергская антифашистская молодежь?
— Честно говоря, совсем не нравится, — ответил Хольт. — Они меня только терпят, я им не подхожу.
Мюллер удивленно посмотрел на Хольта.
— Что же мне, лгать? — крикнул Хольт. — С вами я не могу кривить душой! Прямо скажу: не пойду я туда больше!
— Что с вами такое? — спросил Мюллер.
— Вы вот говорите со мной дружески, господин Мюллер, а мне тяжело, я этого не стою. Вы и не подумали бы так ко мне относиться, если б знали!
— Если б знал что́?
— В газете написано, в Бауцене обнаружены общие могилы, — это вырвалось у Хольта почти помимо воли, — я тоже знаю одну могилу, могу показать, где она, там семь или восемь таких, как вы, в полосатых куртках с красным треугольником, и еще Петер Визе, их расстреляли эсэсовцы.
— А вы, Хольт? — крикнул Мюллер. — А вы? Говорите правду!
— Я стоял рядом, — ответил Хольт, и голос у него осекся, — стоял и смотрел, карабин к ноге, и не пошевельнул пальцем.
— И это вас мучает, да? — спросил немного погодя Мюллер. И повторил: — Стоял и смотрел… — Взгляд его был устремлен куда-то поверх Хольта. — Целый народ стоял и смотрел… — Он расстегнул ватник, распустил шарф. — Завтра утром ждите меня у заводских ворот. Вы пойдете со мной и заявите, где находится могила.