де жила учительница музыки, Статкувене. От этого дома осталась только одна стена. И свисающие с балки четыре ступеньки. В никуда… А учительница? Нора смотрела на окна соседних домов. Будто надеялась, что учительница где-то тут, рядом. Сейчас выглянет, позовет. Но никто не звал. Она поплелась дальше. К переулку, по которому всегда возвращалась от учительницы домой. Он был такой узкий, что хозяйки переговаривались друг с другом, не выходя из дому. Норе бывало очень смешно слушать, как одна жалуется, что рыба пригорела, а четыре-пять голосов из разных окон дают советы, что с ней делать. Теперь здесь было безжизненно тихо, одни руины. Даже мостовую завалило. Только узкая извилистая тропинка виднелась между камнями. Но ноги больше не шли… Она опустилась на обломок стены. Кирпичная глыба напротив казалась похожей на медведя. Железо рядом с ней было изогнуто, будто приподнявшаяся змея. Настоящая бы давно уползла. А эта торчала не двигаясь. Нора заставила себя подняться. Побрела на вокзал. Еще издали она заметила, что там много людей. Уезжают?! Почему? Она подбежала, вмешалась в толпу. Хотела услышать, о чем говорят, почему уезжают. Но говорили совсем о другом. Она спросит! Нора стала протискиваться к краснощекой деревенской тетке, восседавшей на своих узлах, словно вышитая "баба" на чайнике. Но та подозрительно покосилась и, проворно схватив стоявшую у ног корзину, быстро водворила ее к себе на колени. Нора прошла мимо. Не станет у нее спрашивать. И у других не будет. Сама поймет. Эти люди ждут поезда. Они уезжают. Каждый куда ему нужно. Ведь раньше, до войны, тоже уезжали. Или, может, они тут не живут? Конечно. Потому и уезжают. Нечего пугаться. Она уже собиралась уходить, но остановилась, пораженная: а сама она где живет? Ведь дома нет… Ей же негде жить. И мамы нет, и бабушки. И папы… Она совсем одна! Нет, нет! Только не надо представлять себе этого! Она пока одна. Пока. А потом… Она уже давно научилась этому. Как только становится особенно страшно, надо сразу подумать, что так только сейчас, пока. Чтобы казалось — это теперешнее плохое пройдет, надо только потерпеть. Потом будет иначе, лучше. А главное — нельзя признаваться, что и правда очень плохо. Что невыносимо плохо. Потому что когда плачешь… Нет, она не будет думать об этом. Просто ей сегодня негде ночевать. Но теперь это совсем не страшно — никто ее не схватит, не погонит. Но оставаться на улице ведь нельзя — комендантский час. А сараев и хлевов в городе нет. Зато есть чердаки! В каждом доме. В их доме тоже был. Там белье сушили. В углу стояли ее саночки и старые кресла из папиного кабинета. Если их сдвинуть — можно на них лежать. Нора спохватилась, что снова идет к дому. А его ведь нет. И чердака тоже… Она повернула назад. Шла и убеждала себя, что надо найти чердак. Но сразу решиться не могла… Нора уже знает: если она чего-нибудь не может сделать, то должна себе строго сказать, что надо. Обязательно надо. Никто другой за нее этого не сделает. Сперва кажется, что она все равно не сможет. Но потом привыкает к этому "надо", уже почти перестает себя уговаривать, и тогда… Нора завернула в подъезд. Стала подниматься по лестнице- неслышно, осторожно. Прошла один этаж. Второй. Уже была на самом верху, остались последние, предчердачные ступеньки. Но неожиданно за спиной открылась дверь. — Вам кого? — спросил женский голос. — Выше никто не живет. — Простите… — Нора побежала вниз. Мимо удивленной женщины, мимо закрытых дверей других квартир. Только когда снова вышла на улицу, там, наверху, хлопнула дверь. Опять побрела. Но в подъезды не входила. Одни стояли плотно сомкнувшись, а вычурная резьба на дверях словно подчеркивала их неприступность. Другие, хотя и обыкновенные, и даже настежь открытые, зиянием черной пустоты тоже будто прогоняли — проходи, ты чужая! И только обшарпанным подворотням, казалось, было все равно — войдет в них кто-нибудь, не войдет… И Нора вошла. Отыскала лестницу черного хода. Тихо поднялась. Но чердак был заперт. Она спустилась вниз. Зашла в соседний двор. И там на чердачной двери висел замок. Большой, черный. Завернула еще в один двор. Потом еще… Поднималась, дергала дверь и спускалась. Поднималась, спускалась… Много лестниц исходила — темных, крутых, винтовых, с поломанными перилами и с отколотыми ступеньками. Но чердаки везде были заперты… Уже совсем усталая, она мимо какой-то подворотни прошла не сворачивая. Вторую тоже миновала. И третью… Просто брела по улице. Больше не высматривала, что уцелело. Не радовалась узнаванию. Ей даже казалось, что она здесь чужая, приезжая. По улицам ходить может, но зайти некуда. А ночью? Чтобы ее впустили, она опять должна постучаться в чужую дверь… Но облав же больше нет. Просить только ночлега? Его она должна найти сама. Ведь искала. Везде заперто. Все равно Нора не могла себе представить, как она опять стучится и просит, чтобы впустили… Но тогда ведь просила. То было тогда. А теперь… Теперь она не может постучаться к незнакомым людям. А знакомых нет. "Дядя Ян!" — вспомнила она Юдитиного дворника. Зашагала быстрее. Не смотрела на подъезды, не думала о чердаках. Даже не волновалась, что на улице мало прохожих и, наверно, скоро комендантский час. Дядя Ян очень удивился. Но пригласил войти. Тетя Янова опять предложила сесть. Только они явно ждали, чтобы Нора объяснила, зачем пришла. Она объяснила. То есть спросила, можно ли ей остаться у них на ночь. Хоть в кухне, на полу. Они молчали. Нора уже хотела встать и уйти. Но дядя Ян неожиданно сказал: — Зачем на кухню… — Он посмотрел на жену. — Может, впустить к студенту? — А чего ж нет? — с готовностью согласилась она. — Пусть живет. — Пойди, отведи. Тетя Янова повела ее через двор. — Я только на одну ночь, — повторила Нора. — По мне хоть на десять. Комнатка хорошая, солнечная. А что небольшая — так убирать меньше. Студент был очень доволен. — И объяснила: — Это мы его по привычке все студентом называли. А он уже учителем был. — Когда он вернется, я уйду, — пообещала Нора. — Не вернется, — вздохнула тетя Янова. — Оттуда не возвращаются. — Его тоже?.. — Гестапо. Говорят, партизанам помогал. Тетя Янова дышала тяжело — они поднимались по лестнице. — А обыск какой был! И вывезли все до ниточки. Бумаги, книги. Даже на кальсоны, прости господи, польстились. — Она устало перевела дух. — Но дверь все равно опечатали. И правда, между двумя сургучными нашлепками протянута веревочка. Тетя Янова ее сорвала и толкнула дверь. Даже не заперта… Вошли в маленькую мансардную комнатку со скошенным потолком и крохотным, будто в домике гномов, оконцем. Тетя Янова распахнула его, и в застойную затхлость стали вплывать волны теплого уличного воздуха. — Вот и живи. — Спасибо! Большое вам спасибо! — Чего уж… Тетя Янова вышла. Стих на лестнице стук ее деревянных подошв. А Нора все еще стояла у порога. Плюш кушетки исполосован ножом. Разворочена набивка, торчат пружины. Ящики комода выдвинуты. А этажерка стоит совсем пустая, будто нагишом. Только стол накрыт старой коричневой скатертью. С бахромой. Видно, забыли. Но она выглядит странно одинокой в этой голой пустоте. Нора закрыла дверь. Осторожно ступая, подошла к комоду. Стала бесшумно задвигать его пустые ящики. Только в последнем, нижнем лежал рукав мужской рубашки с накрахмаленным, но потертым манжетом. И очки. Металлическая оправа с одним стеклом. Второй ободок пустой… В углы ящика набились табачные крошки. Нора задвинула и его. Поднимаясь, чуть не стукнулась головой о скат потолка — он тут был почти над самым комодом. Зато увидела три гвоздя. На один повесила свое пальто. Теперь комнатка стала казаться более своей. Над кушеткой в обои воткнута иголка с белой ниткой. Можно будет зашить кушетку. Но потом, завтра. Теперь — лечь. Только лечь! Еще больше заныли усталые ноги. Будто в них заработало множество крохотных бормашинок. И все они сверлят, буравят. Она закрыла глаза. Лежит… И может так лежать долго. Всю ночь. Нора понимает, что она здесь, на кушетке. А кажется, будто все еще ходит. Бредет с пальто в руках по городу. С одной улицы на другую…