Глава V
Хватит тебе, сам кончу. — Дядя Ян забрал у Норы метлу. Он вообще недоволен, что жена позволяет ей подметать двор. Но иначе Норе было бы неловко к ним заходить — будто только для того, чтобы ей налили тарелку супа. Она подошла к тете Яновой и тихо, чтобы дядя Ян не услышал, спросила: — Когда пойдем мыть окна? — Позже. — Можно, я пока поднимусь наверх? Только вы меня обязательно позовите, хорошо? — Ладно, позову. Норе не терпится продолжить письмо. Дедок, конечно, будет ухмыляться — не письмо, а целый дневник. Но пока нет марки, а рассказать им хочется все. Она и описывает каждый день. Открыв дверь, Нора не сразу поняла, что тут изменилось. Темнее стало, или… Скатерти нет! Стол совсем голый. И в пятнах. Видно, ставили горячее. Фанера по краям тоже облуплена. А пальто? Нора испуганно глянула в угол. Висит, повернувшись серым блином заплаты. Ящики комода задвинуты. Плюш кушетки тоже не вспорот — белые стежки на старых порезах целы. А письмо? Нора подбегает к комоду, выдвигает верхний ящик. Лежит. А стол голый. Скатерти нет… Значит, здесь кто-то был! В этой комнате. Был… Вошел. Осмотрелся. Поспешно стянул со стола скатерть. Может, сунул ее под мышку. И выбежал. Почему ей не приходило в голову, что сюда могут войти? Ведь днем ее нет. А дверь незаперта. Только на ночь вместо крючка она привязывает к скобам шнурок от ботинка. А у всех людей двери заперты. Даже чердачные. Ей тоже нужен ключ… Может, дядя Ян даст? Ведь когда незаперто, могут подумать, будто здесь никто не живет. А она здесь живет! Норе очень нравится это повторять — живет! Не прячется у чужих, а живет, у себя! Немножечко странно, даже почти смешно от этого непривычного "у себя". Она смотрит на голый стол, пустую этажерку. И очень хочется, чтобы здесь выглядело как в настоящей комнате. Надо положить салфетки! Нора быстро достает из комода свою бухгалтерскую книгу. На днях нашла ее, почти новую, у мусорного ящика. Вырывает два листка и кладет их на комод. Он сразу стал другим, почти нарядным. Нора вырывает еще четыре — по одному на каждую полку этажерки. Они тоже забелели. Даже в комнатке стало светлее. Были бы ножницы, Нора вырезала бы узоры. И на стол положила бы такую салфетку. Но больше вырывать нельзя — не останется для писем. Зато из этих твердых обложек можно сделать бювар и закрыть самые большие пятна. Нора вырывает еще одну страницу и садится писать письмо. В верхнем углу листка перечеркивает слово "дебет" и под ним красиво выводит: "Дорогая Алдона!" А глаза уставились в эти пятна на столе. Когда лежала скатерть, Нора и не знала, что их тут так много. Господи, почему она столько думает об этой скатерти! Ведь это только кусок материи и даже не ее, а того человека, который тут жил раньше. И своих вещей тоже нет. Ни платьев, ни нот. И пианино нет… "Дорогая Алдона!" Нора смотрит на маленькую шеренгу букв на чистом разграфленном листе из бухгалтерской книги. Достает другие исписанные листки и принимается перечитывать- уже в который раз — то, что писала вчера, позавчера… И кажется, будто снова едет в теплушке… Бродит по городу… Ложится на эту изрезанную кушетку… Наутро идет, как велел дядя Ян, в милицию просить паспорт. "Тогда он меня здесь пропишет, и я смогу пойти работать. А тем, кто работает, дают хлебную карточку". Зря только написала, что паспорт ей дадут не совсем настоящий, а временный, на три месяца. Он так и называется: "Временное удостоверение". Потому что у нее нет никаких документов. Чтобы дедок с Алдоной не расстроились, Нора дописывает: "Но на работу берут и с таким удостоверением. Хлебную карточку тоже выдают. А три месяца — это же долго. Дядя Ян говорит, что за три месяца, может, и война уже кончится. Его сын Яцек, который на фронте, пишет, что они фашистов сильно бьют". Нора еще раз перечитывает последние слова — что фашистов бьют — и начинает сегодняшнее письмо. "Вчера я повесила объявление, что ищу маму, папу и бабушку. Тут есть такое место" — она перечеркивает последнее слово и пишет: "помещение бывшего магазина, где прямо на стене каждый может повесить объявление, кого он ищет. Там уже очень много таких объявлений. И я повесила свое. А сегодня вечером пойду посмотреть, может…" Нора закрывает глаза. Представляет себе, что на ее листке — тоже из этой бухгалтерской книги, — под ее строчками с маминой, папиной и бабушкиной фамилиями написано… — Нора! Это тетя Янова зовет мыть окна. — Иду! Нора вскакивает и поспешно сует странички в ящик комода, задвигает его. Края "салфеток" от этого дуновения чуть приподнимаются и сразу опять припадают к потрескавшейся фанере. Нора сбегает вниз. "Фройляйн". Пленный немец ее так назвал, и теперь это слово не отстает. Будто идет вместе, даже в ногу. Тоже спешит туда, где висит ее объявление. Фройляйн… Фройляйн. Сперва Нора даже не поняла, что это ее окликают. Усердно терла стекло, чтобы оно стало таким чистым и прозрачным, будто его вовсе нет. А вниз, где пленные немцы почти у ее ног разбирали развалины, старалась не смотреть. Она их не боялась — рядом красноармейцы. И такие — без оружия, в блеклых гимнастерках и расстегнутых мундирах — немцы совсем нестрашные. Она просто не хотела смотреть на них. Но это назойливое "фройляйн" заставило взглянуть. Внизу стоял немец и на вытянутых руках держал пилотку, полную самодельных алюминиевых расчесок. — Табак, хлеб, — заискивающе улыбался он. — Атлишно, — хвалил второй, видно, компаньон. Растопыренными пальцами он показывал Норе, как эти расчески хорошо причесывают. Нора мотнула головой и опять принялась тереть стекла. Но пленный не отставал. Говорил, что скоро ее волосы будут такие вот длинные, поэтому расческа обязательно нужна. Непричесанных кавалеры не любят. Кругом засмеялись. Но он снова стал серьезным и сказал просящим голосом: — Мошшет, вирд эйне другая фрау купить? За табак, хлеб. Нора слезла с подоконника и пошла на кухню. Там хозяйка гадала тете Яновой на картах. — Немец пленный расчески з