— Вы верите в Бога? — спросил тогдашний Александр.
— Я допускаю его существование, — ответил доктор наук.
— Вы верите в Бога? — спросил Шекспир, вдруг повернув лицо в сторону Александра Ивановича.
— In God, I trust, — ответил по-английски Петриченко. — Но почему вы…
Он совсем не удивился, что свободно разговаривает на чужом языке, да еще вспомнил слова, написанные на долларовой бумажке.
— Почему я смотрю на свою могилу? Во сне все возможно, не так ли?
Петриченко наклонил голову в знак согласия, потому что не имел слов для хотя бы какого-то ответа.
— Знаете, несколько странно. Чего только не наслушался в Лондоне в свое время — и такой я, и сякой. Перешивал чужое старье на приличное платье. То есть перелицовывал старые пьесы на новый лад. И вот тебе — памятник, мемориальный театр в родном Стрэтфорде.
— Вы гений, милорд. Это признал мир. Вы маршал среди драматургов. У вас маршальский жезл.
— Бросьте, какой из меня милорд. Сын своего отца. Обычного гражданина. Маршал? Не смешите. Гений? Что это еще такое?
— Это тот, кому ставят памятники. Кто живет и после смерти.
— После смерти? Никто после нее не живет.
— Живут его дела, произведения, люди их не забывают.
— Значит, я, по-вашему, до сих пор жив?
— Мы же с вами беседуем.
Шекспир улыбнулся.
— О, эти сны… Сны в летнюю ночь…
— Сейчас осень, господин Шекспир.
— Неважно. Мне все равно. Пойдемте, сударь.
Они пошли по улице города. Никто из прохожих не обращал внимания ни на Шекспира, ни на Александра Ивановича.
— Кстати, — сказал драматург, — с кем имею честь?
— Я работаю в театре.
— О, рад слышать, коллега. В каком? «Глобус» сгорел. В «Лебеди»? «Блекфрайерси»? Или в «Красном быке» или «Фортуне»?
— Я не лондонец, — уклончиво ответил Александр Иванович.
Мимо проезжали автомобили, но Шекспир не замечал их или делал вид, что не видит.
— Так откуда вы?
— Боюсь, вам ничего не известно ни о моем театре, ни о городе, где он работает.
— Пусть так. А вы актер, хозяин, — кто?
Александру Ивановичу показалась лучшим ответом самый простой.
— Считайте, хозяин.
— Сборы приличные?
— Как когда.
— Что ставите?
— Шекспира. «Короля Лира».
Шекспир остановился.
— «Глобус» вам позволил?
— Господин Шекспир, хочу вам сказать… Многое изменилось в мире за почти четыре сотни лет… Ставить ваши пьесы можно без разрешения.
Задумавшись, Шекспир шагнул на мостовую, чтобы перейти на противоположную сторону улицы. Сквозь него проехало авто, не нанеся драматургу никакого вреда.
Петриченко задержался, чтобы пропустить транспорт, и должен был догонять призрак. Он начинал понимать во сне, что вся эта фантасмагория — ночная работа бодрствующего мозга, так бывало иногда и раньше, но освободиться от физически ощутимых реалий нереальной ситуации не мог — или не хотел.
Шекспир остановился у продолговатого двухэтажного здания с плотно закрытыми окнами. Полосатые черно-белые стены внушали не слишком оптимистичные мысли.
— Нет, это не сумасшедший дом, — прочитал мысли Александра Ивановича Шекспир. — Это школа, где я учился. Латинский, греческий. Странно, я до сих пор не забыл эти языки. Вы тоже учили латынь?
Александр Иванович даже во сне покраснел.
— Знаете, милорд, у нас немного другая система образования…
— Опять милорд. Не надо. Итак, за мои пьесы никто никому ничего не платит?
— Да, они — достояние всего мира.
— Жаль. Хотя… Какое это теперь имеет значение… жены нет, детей нет, родители давно в могиле, и мне, собственно, ничего не надо, и меня нет… Пойду.
— Подождите, господин Шекспир! — Петриченко растерялся, цепляясь за любую возможность продолжить разговор. — У меня к вам много вопросов.
— Я знаю, — спокойно ответил Шекспир. — Вы хотели расспросить меня, любил я кого-нибудь так, как Ромео, изменял ли жене, пропивал ли все до нитки в пивной?
Призрак снова прочитал не совсем очерченные мысли своего собеседника.