— А вдруг меня сегодня стошнит? — спросил Адвокат.
— Читай! — крикнул Писатель.
Адвокат начал. Писатель дождался, когда барская и нежная вежливость сошла с лица Адвоката… когда Адвокат вернулся к началу, чтобы повторить прочитанное. Предупредил:
— Сегодня мне ничего не говори. Пожалуйста.
Адвокат мрачно хахакнул на словесную находку, ожил и плюнул в сторону Писателя, чтобы не сглазить:
— Уйди!
— Дальше читай! — крикнул Писатель и побежал на кухню за чаем.
Процитировал на кухне сам себя (он всегда знал наизусть то, что писал). Выглянул в окно и сказал голосом диктора радио, громко, так, чтобы его было слышно с его шестого этажа:
— Говорит Москва. Московское время полтора часа, — посмотрел улыбаясь на остановившегося в изумлении прохожего, вернулся к Адвокату:
— Я тебе завидую, потому что ты этого еще не читал и только сейчас прочтешь.
Опять убежал на кухню, опять высунулся к изумленному прохожему:
— Чайковский. Полонез Огинского, — и на полную мощность врубил бой курантов, начавшийся по радио.
И именно под бой курантов пришла беда. Почему-то.
Рабфак, конь, черный, умный, при помощи Бурдюка уже и ходил, и гарцевал, и терпел человека на себе. Но!.. Услышав в первый раз в жизни бас геликона, сорвался вдруг и отказался быть умным дальше. Муж Анны, тренеры, конюхи, милиция — все, допущенные до коня, — стояли вокруг и не хотели верить в провал дела.
— Еще раз! Бурдюк!
Бурдюк еще раз вспрыгнул на красивую конью спину. Рабфак красиво прошел круг.
— Давай! — приказал муж Анны. Человек с геликоном подошел к Рабфаку и дунул коню в ухо.
Бурдюк лежал на земле, Рабфак фыркал и не давал себя держать.
— Это конец, — сказал кто-то. — Он не выдержит парада.
— Повторить! — крикнул муж Анны.
Бурдюк сел, геликон дунул…
— Это конец.
— Повторять!!! — крикнул муж Анны: такого провала не мог предположить даже он.
Анна собрала вещи и стояла с чемоданами у подъезда. Такси остановилось.
— На вокзал? — шофер улыбался. Поехали.
— Под праздник — уезжаете? — сказал таксист. — Кто же уезжает под праздник из Москвы?
— Муж умер, — сказала Анна.
— Плохо, — таксист подумал, притормозил. Сощурился… — А хотите, я вас развеселю?
И он повез ее мимо Кремля. По набережным Москвы-реки и, чтобы уж совсем было хорошо, запел голосом Козловского:
— Москва, Москва моя, Москва моя, красавица!..
Приехали.
— Ну что, стало веселей, правда? — спросил таксист.
— Спасибо, — улыбалась Анна.
— А вы говорите: «муж!..» — и такси уехало.
Подошел носильщик, взял вещи и удивился тому, что Анна такая красивая. Потом забыл, что она красивая: надо было нести вещи, и он стал думать о том, что несет вещи.
Анна шла за ним и смотрела, какой он большой и красивый и как он легко несет вещи. И потрогала его за шею.
Анна и носильщик были у нее дома. Он отдыхал от «бешеной» любви, которую они только что, вместе, пережили. Анна, голая, сидела на краю кровати и, составив локти на колени, рассказывала:
— Самое главное, что я пришла сама! Я сама попросилась. Он ухаживал. Два месяца он за мной ухаживал, он даже ни разу не тронул меня. И я два месяца рассказывала ему о Париже, — слезы потекли, наконец, хорошие, медленные, не истеричные. — А когда я пришла, он вызвал артистов, ночью! Для меня. Потому что я сказала, что люблю интермедии. Вот сколько есть интермедий, столько мне их и показали! — Можно было подумать, что ей нравится то, что произошло. По крайней мере, «интермедии» ей точно нравились. — «Добрый вечер, здрассте!»
— А потом… — она повернулась к носильщику и медленно, возя губами и помогая языком, как будто только что научилась и очень хочет уметь, стала целовать носильщику руки. Снизу вверх. Сверху вниз.
У носильщика побежали мурашки по телу. Он встал и убрал руки.
— Он умеет! — говорила Анна. — Самое главное — он умеет! — заплакала хуже, больше, ближе к истерике.
Носильщик поднялся и надел штаны.
— Куда? — спросила Анна не своим голосом. — Сидеть.
Он не слушал, одевался.
— Зачем же так грустить? — продолжала Анна передразнивать кого-то. — У нас нельзя грустить, — вцепилась носильщику в штаны. — Сядь! Я сказала: сядь! Мне нельзя одной. Сядь, животное!
Он легко отстранил ее, ушел. Передергиваясь от неприязни.
— Вон отсюда! — крикнула она и, оставшись одна, опять выла и плакала в потолок.
— Гражданка Горбачевская, особо опасная и необъяснимая убийца, здравствуйте, — сказал Адвокат, входя в камеру к Горбачевской. — Докладываю. Двое моих коллег с прошлого века выразили восхищение от того, что я занят вами. Правда, письменно. Знаете, с каждым разом мое изумление от встреч с вами становится все менее изумительным, мне гораздо больше нравится рассказывать о вас почему-то. Надо что-то придумать. Как вы себя чувствуете?