Выбрать главу
27

Одно из самых страшных впечатлений: приготовленный к Рождеству пустой лондонский супермаркет, сверкающий разноцветными красками и ломящийся от изобилия. Вижу его на экране телевизора. Если бы в этот момент спросили: «Как ты представляешь себе апокалипсис?» — ответила бы: «Вот так».

28

Чтобы набраться сил, прячу, как страус, голову в песок. Но нельзя вечно жить с закрытыми глазами. После долгого добровольного заточенья я вышла на улицу. Вокруг ходили хорошо взнузданные девки с беспрестанно жующими ртами. Парни с коротко стриженными затылками расправляли обтянутые искусственной кожей плечи и выразительно поигрывали мускулами. Нищие пели, стучали культяпками и хватали прохожих за жалость. Дети ныли и требовали чупа-чупс. Куда ни глянь, всюду пенилась и растекалась торговля. Пахло отбросами, пахло жизнью…

29

Говорим «Ленин» — подразумеваем «партия», говорим «Россия» подразумеваем «Москва».

А вот Россия Бунина просторна. И не пугает бескрайностью, потому что она обжита. Залитый ослепительным светом юг — Николаев, Полтава; веселый, даже праздничный Орел (редакция, оркестр в городском саду, концерты — всё, может быть, и камерное, но уж никак не захолустное); Москва — извозчичьи крики, театральные курсы, на которых учится Митина любовь Катя, раздолье, кипение, круто замешанные на дрожжах патриархальности и безалаберности. Далее Петербург, серый, строгий. Заставляющий как-то тянуться в струнку, чопорный, страшноватый. А дальше Одесса, симбиоз юга с Европой, гостиница «Лондон», художники, дачи Большого Фонтана, запах пряных цветов, вино, музыка. И Крым как часть общей жизни, и харьковские помещики, и екатеринодарские гимназистки. А белоснежные пароходы на Волге, миллионные сделки, официанты, накрывающие столы на палубе. Ну и, конечно, деревня, сама деревня, с грязью и грубостью и недоверчивостью мужиков, для которых все господа — иностранцы, с нежным цветением черемухи и жужжанием пчел. И все это перемешано. Все это части огромного, многоцветного, многоликого.

Ну а теперь, хоть и рухнул наш достославный Союз, неистребимым осталось желание говорить «партия», а подразумевать «Ленин» и радоваться, что безжалостно содранный с безграничных пространств культурный слой сумел удачно задрапировать разъевшуюся старушку столицу.

30

«Зенит» в полуфинале кубка UEFA сыграл с «Баварией» 4:0. Ничего не смыслю в футболе, никогда им не интересовалась, но это впечатлило. Главное чувство: «Теперь уж москвичи заткнутся».

Когда «Зенит» стал чемпионом страны, ситуация обсуждалась в ТВ-программе, и кто-то «столичный» важно сказал: «„Зенит“, пусть уж меня простят его болельщики, не завоевал титул, а поднял его». И дальше развил эту мысль, объясняя, что какая-то московская команда не играла, а какая-то по объективным причинам была не в лучшей форме и т. д. Нежелание москвичей допустить, что кто-то в стране может быть лучше, чем они, любимые, бесит меня на уровне эмоций и тревожит на куда более серьезном. Желание столицы топтать собственную страну и объявлять все, что за пределами Москвы, провинцией или просто московскими пригородами, скверно с экономической, культурной, да и демографической точки зрения. Париж гордится тем, что он столица Франции. Америка неизмеримо больше Вашингтона, а Москве, до сих пор изживающей комплекс неполноценности (на 200 лет корону с головы сорвали!), все больше хочется доказывать, что она — Третий Рим, хотя империи уже давно нет.

31

Одиннадцать лет назад: «Несмотря на кровь, смрад, Чечню, нищих, безграмотность, непотребство, сейчас идет жизнь. И я всей грудью вдыхаю в себя этот запах».

А теперь — снова сон, только чугунный? Жизнь куда-то умчалась, мы снова на прежней станции. Презирать ее, тыкать пальцами в виноватых немыслимо: нельзя второй раз войти в ту же реку.

Что делать?

Работать бы надо. Не зарабатывать, а работать. Где они, русские инженеры, земские врачи, народные учителя? К сожалению, вокруг только официанты, превратившиеся в топ-менеджеров и директоров компаний.

32

А годы идут, и сопротивляемость падает. Жизнь вытеснила меня из города, и теперь я живу в деревне. Деревня прямоугольна. С двух сторон ограничена проспектами, с двух — улицами. Парк, вид на который открывается из окна, находится за околицей, и бываю я там очень редко. Мечтаю гулять по зеленым аллеям, или шуршать осенними листьями, или слушать скрип снега под каблуком. Мечты не болезненны и проносятся тенью.

Иногда я подолгу смотрю из окна. Там, за парком, вдали, видно много чудес: золотой купол Исаакия, синий — Троицкого, пестрая маковка церкви Спаса на Крови (да, и она видна), и шпиль Петропавловки. Там вдали изуродованный город и толпы странных, преимущественно одетых в черное людей. Хозяйничают в этом прежде-прекрасном-городе стада машин. Тупые и тупорылые, несущиеся вдоль по улицам грязными мутными потоками.