— К какому еще окошку я подкралась?
— К тому, за которым бандюги в карты играли…
— А… Нет, не кралась я… Мимо проходила, ну и услыхала, как они собачились.
— А чего не поделили? — спросил Костенко. — Чего собачились?
— Козыри называли.
— Врет стерва, — тихо сказал Жуков, — козыри блатные шепотом называют, а она вовсе глухая.
— Какие они из себя?
— Морды, одно слово, — ответила старуха.
— Блондины? Брюнеты? Бритые? — уточнил Костенко.
— Всякие, — ответила бабка. — Я ж написала, чего больше-то с меня хотите? Или, может, запретите трудящему человеку властям писать?
— Пишите, матушка, пишите, — сказал Костенко. — Только в один прекрасный день, когда вы письмо на почту понесете, настоящий жулик к вам в комнату влезет и сберкнижку утащит.
— Чего?! Это как же?!
— А так же, — прокричал Жуков. — Мы ж проверяем твои сигналы, старая. Значит, милиционер будет вокруг того дома ходить, где ты бандюков видала, а твой безнадзорным окажется.
Потанова хотела было сказать что-то, но потом вздохнула:
— Путаете вы меня чего-то, путаете…
— Бабушка, — сказал Костенко, поднимаясь, — вас не путают, вам дают совет: вместо того чтобы писать, вы лучше приглашайте к себе участкового и ему все новости сообщайте устно.
— Как?
— Словами говори, — прокричал Жуков, — только писем не пиши, начальник тебе добро советует.
Ночью Костенко переселился в отель — уехал Кобзон, освободился люкс, однако поспать ему снова не удалось: только-только прилег, как постучал Жуков.
— Что, майор? — спросил Костенко, не открывая еще глаз. — Нашел супостата?
— Вы мне сначала завизируйте приказ, — ответил тот, — на премию эксперту.
— Сложил отпечатки в таблицу?
— Пока еще нет, но вроде бы получается.
— Когда получится — тогда б и будил.
— Мы Спиридона нашли, — торжествующе сказал Жуков. — Жив, сукин сын.
— Ну?! — Костенко потянулся сладко. — Значит, версия ваша летит к чертям?
— Еще к каким!
— Загибалова освободили?
— Да. Пьет уж дома.
— Как же вы Дерябина-то выловили?
— Случай. Я телефонограммы во все отделения отправил, а там, в Сольгинке, дежурил охотник, сержант, так он с Дерябиным неделю как назад с песцами вернулся.
8
Вертолет прилетел в Сольгинку через два часа. В дороге Костенко «добрал» сон — пилоты натопили в кабине: «ташкент», благодать.
…Дерябин оказался высоким мужчиной, действительно «видным». Костенко вспомнил слова жены Загибалова: у этой ударницы губа не дура.
— Ты чего ж матери письмо не отправил? — спросил Костенко. — Старуха все глаза выплакала, тебя ожидаючи.
— Не меня, — ответил Дерябин, — алименты.
— Матери денег пожалел? — спросил Жуков.
— Да не жалел я ей ничего. Когда меня «Загни и отчлень» выгнал, я деньги-то прогулял. С чем ехать к старухе? Ну, она, понятно, на алименты… Сестра, паскуда, натравила, они с ее мужиком завистливые, на чужую деньгу беспощадные… Вот, все думал, заработаю по новой и полечу к бабке…
— Поэтому молчал? Притаился? — спросил Жуков.
— Ну, — по-сибирски, утверждающим вопросом ответил Дерябин.
— А с кем в авиапорту гулял? — спросил Костенко.
Жуков стремительно глянул на полковника: тот ставил силки — убийство неизвестного «ДСК» и драка у Загибалова произошли почти в одно и то же время.
— Да разве упомнишь? Там такой гудеж стоял: когда бухие — все братья, только с похмелюги готовы друг дружку на вилы поднять.
— А маленький такой мужичок в вами не пил?
Жуков не сразу понял вопрос Костенко, потом вспомнил заключение экспертизы о размере обуви («убитый носил тридцать девятый — сороковой размер»), снова подивился тренированности полковника: как большинство практиков, работающих далеко от центра, он считал столичных теоретиками.
Дерябин как-то по-особому глянул на Костенко и спросил:
— А чего это вас маленькие интересуют?
— Театр лилипутов хочу открыть, — рассердился Костенко. — Вы отвечайте, когда спрашивают, Дерябин.
— Так ведь это моя добрая воля, — ответил тот, — отвечать вам или нет. Сейчас время другое, мы сейчас под законом живем.
Костенко усмехнулся, посмотрел на Жукова.
— Вот поди разберись, — сказал он и по тому, как нахмурился Жуков, понял, что майор тоже вспомнил глухую старуху Потанову, сетовавшую на «нынешние порядки».
Дерябин достал из кармана «Герцеговину Флор», неторопливо раскурил длинную папиросу, глубоко затянулся и ответил: