Живем мы нормально. Правда, осенью было очень страшно, особенно когда бомбили.
Но мы все равно верили, что фашистов откинут от столицы. Нашу страну никому не
дано победить, наш народ никому не дано сломить и поработить!
Дорогой мой братик, я очень, очень тебя люблю! И верю в тебя. Береги себя.
Мама и я, твоя егоза — Валюша".
Коля ласково улыбнулся — какой сестренка стала за этот год? Наверняка расцвела,
стала совсем взрослой.
Сложил с благоговением письмо и убрал в нагрудный карман. Вовремя — ребята с
наркомовскими пожаловали — ордена обмыть нужно, чтобы честь по чести. Да и новые
звания тоже хотелось отпраздновать. Грызов и Ефим Сумятин стали лейтенантами и
подчиненным Николая, Тимофей Шульгин — капитаном и как раз вернулся из госпиталя
после ранения.
Набилось в блиндаж человек десять из тех, кто воевал вместе с осени и остался
жив.
Гудели от души, правда не так как в ноябре — без патефона, хотя сержант, ставшая
лейтенантом, Осипова, всеми силами пыталась его достать. Патефон был, но
пластинок не было.
— Да Бог с ними, — отмахнулся Сумятин. — Вот проблема же!
— Главное есть что выпить, есть за что выпить и есть чем закусить! — выдал
тост Шульгин.
— А в Ленинграде от голода, как мухи мрут, — вздохнул Федор.
— Вот давай только сегодня без панихид! Пару часов только о хорошем, мужики,
только о хорошем. И так на душе мат перемат стоит.
— Главное фрицев погнали.
— Стоим опять.
— Так как резервы покоцали? Сейчас, погоди немного, пару дней и как ломанем до
самого Берлина.
— Ох, Петя, все б так просто было! Ломанем-то ломанем, но немец не дурак,
занятое отдавать. Выбивать каждый клочок из его пасти придется.
— И выбьем!
— Выбьем! Давайте за то, чтобы сгнили эти гады на нашей земле! Чтоб так по
зубам получили, что веками помнили! — поднял очередную кружку Федоров.
Все выпили и опять загалдели, обсуждая планы, потери, предполагая дальнейшие
события, а Мила все сидела и смотрела на Санина. Тот косился на нее, но все
больше делал вид, что слушает товарищей. Что она хотела, понять было несложно,
сложно было объяснить ей, что ничего он ей дать не сможет.
— За погибших, — подняла она кружку и в упор уставилась на капитана. — И не
долюбивших.
А вот это зря. Кружка дрогнула в руке Николая, взгляд на минуту остекленел —
Лена…
Выпил, а на закуску папиросу закурил.
Все затихли, думая о своем, вспоминая семью, погибших друзей и товарищей.
Тоскливо стало.
Шульгин помялся и встал:
— Пойду.
— К Свете? — усмехнулась с долей непонятного злорадства Мила. Капитан смущенно
крякнул и вышел.
— Что-то против Светы имеешь? — спросил ее Николай. Та папиросу из пачки
Николая взяла, закурила:
— А что ей капитан, если полковники есть?
— Ох, и язва ты, — протянул Ефим.
— Я не язва, — дернулась Осипова. — Просто вам, мужикам поражаюсь. Вроде
сильные, защитники, воины, а в некоторых вопросах дети. Даже хуже.
Грызов на Санина посмотрел: понял Коля, в чей огород камень? Тому без него ясно,
и развивать тему не хотел, но Милу понесло. Наболело видно и наружу просилось.
— Нет, ты мне скажи, Грызов, что вам мужчинам от женщины нужно? Какие такие
достоинства привлекают? Смазливость? Фигура, там? А как верность, любовь? Это в
расчет не берется?
— У вас баб, сегодня один на уме, завтра другой, — заявил Федоров, разливая
остатки спирта по кружкам.
— А у вас? Ты на себя-то смотрел?
— Нуу, завелась, — протянул Грызов, выпил и кивнул. — Пойду.
Разбегался народ от «злободневной» темы. Мила не могла этого не заметить, и все
равно продолжала развивать тему, спорить с Федоровым, единственным, кто держался
до последнего.
Николай просто ушел. Сел на топчан в углу и взял гитару, что добыл в немецком
блиндаже Ефим, да подарил командиру. Сумятин рядом пристроился, глядя, как
капитан струны перебирает. Знал, видел, что в настроении Санин спеть. И тот
затянул тихо, пронзительно:
— "Зачарованна, заколдованная, в поле с ветром когда-то обвенчана.
Ты и боль моя, и любовь моя драгоценная ты моя женщина".
Спорщики смолкли, развернулись к капитану, вслушиваясь в слова песни.
Осипова голову опустила, закурила опять, чувствуя себя лишней. Она понимала, что
Николай поет не о ней и не для нее, и было оттого невыносимо больно. Чтобы она
не делала, меж ними всегда, как монолитная стена, стоял образ этой незнакомой
ненужной мертвой женщины. Мила бы поняла, будь она живая, но погибшая? Как с
такими спорить? Как отодвигать? Как выгонять из души и сердца?
Струны гитары смолкли, Николай замер, глядя перед собой. Ему виделась Лена,
смущенно, в тайне поглядывающая на него на перроне Московского вокзала. Синева
ее наивных, чистых глаз, пушистые ресницы, губы нежные, по-детски пухлые.
— Чьи стихи? — спросил Ефим и Николай очнулся, только понял, что невольно
улыбается. Посерьезнел:
— Есенин.
— Так он же запрещен, — бросила Осипова.
— Да? Но я же его не читаю, а пою. И музыка не моя — курсант один, еще в
академии, пел. Мне понравилось, запомнил.
Убрал гитару. Подошел к столу, допил свою порцию и закурил, глядя в открытую
дверь из землянки.
— Знаешь, Мила, нельзя мерить всех одним аршином. Женщины бывают разные, и
мужчины бывают разные. Как люди — все мы отличны, неодинаковы.
— Тебе идеал попался? — не скрыла своего раздражения и злости лейтенант.
Коля развернулся к ней, прислонился к косяку плечом, и, помолчав, ответил:
— Нет.
Он не мог ей доступно растолковать то, что и сам-то не понимал.
Странно все было. И отношение к Лене странное. Его привязанность к ней была выше
понимания, выше любой попытки найти причину и следствие. Да и была ли это
привязанность? Там, тогда не думалось, после отодвигалось, а сейчас вдруг со
всей ясностью пришло одно, единственное объяснение — любовь.
Наверное, только это могло объяснить, почему Лена будто вросла в него корнями, и
живет в его душе каждый день, каждый час. Наверное, только так можно было понято
то, что образ девушки не мерк, не уходил. Да он и помыслить не мог ее забыть.
Это было равносильно перестать дышать.
— Я люблю ее, — сказал.
Вышло просто и обыденно, а в душе было так не просто и так необычно. И было
безумно жаль, что эти простые и ясные слова он не смог сказать живой и уже не
сможет.
Если б тот молодой, амбициозный лейтенант был немного умней на деле, а не в
своем воображении…
— Но она мертва! — закричала женщина, понимая, что он жестоко и окончательно