Выбрать главу

«Стало быть, я туда, в Храм, а ты – обратно?..» Я впал в оцепенение, которое показалось мне долгим. Из этого меда вырвал меня Коськин вопль:

– А-а-а!

«Ошпарился!» Я вскочил с низкого кресла, как с низкого старта и, не разогнувши до конца спины, кинулся на кухню. Мы с ним больно стукнулись лбами.

– Керя! – сказал он, весело потирая мой лоб. – Керя! Тебе не нужен гранатомет – Шулера, гада, застрелили!

– Чему радуешься? Ты и убил! Под тебя роют!

– Знаю! – отозвался он. – Но я еще живой, а его уже – тю-тю!

Я вспомнил отчего-то полиэтиленовые пакеты. Пустой в Крыму на можжевеловом кусту, потом – с продуктами и портретом Димки в руках Натальи. Лопнули пакеты. Содержимое растекается…

Не успели мы, перебивая друг друга, изложить внятно свое видение произошедшего, как пришел стратег.

– Здравствуйте, коллега Шацких из параллельного мира нищих духом! – начал Юра, но сияющий Шалоумов тут же сообщил ему новость. Юра глянул на часы:

– Половина седьмого. Это приятное сообщение. Оно должно ускорить ход событий. Я сказал Ксении, что мы пошли ужинать, а соберемся у нее ровнехонько в семь. Пойдемте пить чай и усиленно думать. Объявляю мозгобойный штурм, кери вы мои!

… Ровно в семь пятнадцать в больницу ворвались люди в масках. Мы смотрели спектакль из правительственной ложи. Обратно они вышли не спеша, без багажа, как по трапу самолета.

– Облизнулись. Вот это кино, – уважительно говорил Шалоумов. – Вот это режиссура! – и пошел прикладывать холод к распухшему от удара моей головы носу.

– Кому – кино, кому – ино, – сказал я.

После успешного покушения на мэра уже работает система «Перехват». Значит, город закрыт, а мне – домой. Я не понимал лишь: меня-то с каких щей ловят? За то, что дублировал керю на радио?

– Мне ведь, керя, домой надо, на деревню. Как я полагаю, у них нет оснований брать меня на цугундер?

Медынцев сказал мне на это:

– Бывают страшные семьи: если у папы на лице прыщи, то они появляются и у мамы с ребенками. Они ведь, керя, не преступление раскрывают – им нужно сказать телезрителям: задержаны первые подозреваемые… матерые экстремисты… один прикидывался радиожурналистом, второй прятался под личиной псаломщика… по делу открыто следствие. Они же не скажут «уважаемым телевизорам», что сами Димку и хлопнули: он бы проиграл эти выборы вчистую… Ловко! Нет, тебе, керя, гранатомета. А ворон в огороде пугать – рогатку сделаешь… До города Китаевска мы тебя доставим…

– А Коська – как? Я ж ему лицо нечаянно разбил. Теперь он страшней Усамы бен Ладена. А ты – как?

– Я же и говорю: нас провезут через кордоны. Весь этот хухрыжный балаган утихнет – они найдут, кого схватить. Потому Коська отсидится в монастыре, место ему забито. А я хорошо прикрыт в этих больших маневрах.

– А нищие?

– Всяк из нас нищ перед Рокфеллерами. Мои нищие будут мне рукоплескать!

Так получается: грешный отец Христодул завидует мне, я отчего-то позавидовал кере – все ему ясно, поезда идут по расписанию.

Я счет нужным сказать на прощанье:

– Еще неделю-две назад мне последний раз снился механизм Калашникова, керя. Но – извини. Я проснулся и окончательно понял: моя работа там, где сейчас умирают люди без причастия и без молитвы. Словом, буду поступать в духовную семинарию, а там и наши подтянутся.

– Никак, ты у меня бесповоротно рехнулся, керя, – вывел он.

– Никаких «никак», а никак нет, Ваше Анпираторское Величество, не извольте беспокоиться! Вы занимайтесь, керя, «ремонтом земли»35, а я – текущим ремонтом. Ты помогай живым жить по-людски, а я – уходить по-людски. Ты – Василеве, а слово это того же происхождения, что и базилик – «средство, посредничество», поскольку цари считались посредниками между верующими и богами, землей и небом. Где-то мы снова сойдемся, керя. И, наверное, очень скоро. Побереги себя, керя.

– За мной сила.

– Нечистая это сила. Угольная мафия, что ли? Кинут они тебя. И во гроб гвозди вколотят.

– А у меня керя – псаломщик! Свой человек перед Господом Богом!

Я обнял Юру.

– Через час – отбываем, – растрогался он. – Дождется тебя, во́рона, твоя Нюська! Обрадуется! Надо бы ей да Ваньке подарочки по дороге купить…

11

Прощай же, прощай, Горнаул, столица Шалтайского края!

Ранний предзимний сумрак успокаивал своим лживым покровительством. В машине с номером фээсбэ нас вез моложавый смуглый мужчина. Тот самый туркмен, который обязан Юре своим московским спасением? Все это настораживало своей правдивой простотой. Шалоумов дремал на моем плече. Керя разговаривал с пилотом. Я неудержимо думал о доме, который казался мне Брестской крепостью духа. Нас не остановили ни на одном милицейском посту, а когда мы миновали Бабаев Курган и пошли по трассе к последнему посту на въезде в город, то чтобы приглушить тревогу, я решил позвонить не кому-то из могикан, а своей беспамятной Раисе Терентьевне.

– Керя, – сказал я, – дай мне свою трубу…

– В счет аванса, – сказал керя.

Шалоумов, похоже, спал крепко. Я набрал номер и долго слушал длинные гудки, воображая то, как старушка вставляет в шлепанцы ноги, долго озирается и не может понять: в дверь ли это звонок, или вообще что это такое… Потом она обнаружит звон, узнает, где он, и спросит:

«Сереженька, а Россия жива?»

«Жива, слава Богу, Раиса Терентьевна! Очнулась после ранимации в этом историко-географическом пространстве да сразу есть попросила!»

«А кто сейчас вождь?»

«Для меня вождь – Христос, Раиса Терентьевна…»

«Значит, Церковь Апостольская жива, Сереженька?»

«Жива, Раиса Терентьевна! Правда, наблюдается незначительный процесс расцерковления быта. Евхаристия, Раиса Терентьевна, в сознании христиан превратилась в частные требы, но это еще не факт православного бытия, а что вполне вероятно, факт моего контуженого сознания! Кому до него есть дело? И правильно, что дела нет…»

«Нет, Сереженька! Но при чем же здесь Господь? Он ведь испытывает нас, ангел вы мой!»

«Господь Бог жалеет нас, не оставляет своей Благодатью. Наша страна широкая, богатая, прекрасная, вообще создавалась, расширялась и украшалась православными людьми, для которых и сомнения в ее будущем не было…»

«Неисповедимы пути Господни, но, может быть, он делает так для того, чтобы мы сами о ней, о Благодати, затосковали? Ведь тоскуем же мы об утерянном доме? Может быть, она снизойдет хотя бы к нашим детям…»

«Только русский православный фундаментализм, Раиса Терентьевна, спасет русских детей, может быть. Я понятно излагаю, Раиса Терентьевна? Ведь они, детки, видят то, чего мы не видим или видели да забыли… А сейчас, дорогая Раиса Терентьевна, – стихотворение:

Когда за ходом облаковпо лоциям небеснымСледил ребенок, возлежана летнем берегу,То мама пела на лугу —ему казалось – песни,И медонос благоухалперед грозой в стогу.
Казалось, этой тишиневовек конца не будет.В ней даже самый легкий вдох —казалось – шелестит.И вдруг ребенок крикнул: «Ох!Скорей смотрите, люди!Смотрите: Бог! Смотрите: Богна облаке летит!»
Смотрели люди в небеса:казалось им – драконы.Они смотрели на мальца:казалось им – чудно.В жилищах не было икон.Вместо икон – законы:Нам должно космос покорять,сверлить морское дно.
А Бог на облаке летел…Под синей неба сеньюОн видел: ангела душаза ним летит легко.Стояла времени река.Стояло Вознесенье…Казалось людям, что четверг…До Бога – далеко…

– Алло! – ответил мне, наконец, веселый девичий голос. – Вам кого?

– Здравствуйте! – растерялся я. – Мне хотелось бы услышать Раису Терентьевну!

– А вы на машине?

вернуться

35

Слова Андрея Платонова.