Я ничего больше не припоминаю из его слов: я слушал их машинально. Завеса прошлого упала с моих глаз. Забытые подробности предстали передо мной в ином свете, и я отдал себе отчет во многих не замеченных раньше обстоятельствах! Да! Грисельда имела основание уговаривать мужа покинуть Мапориту! И вот почему она так отчаянно закричала, когда я замахнулся ножом на Мильяна, пытавшегося отнять товары у дона Рафаэля! Блеск клинка напомнил ей ужасную сцену, когда она с зажженной свечой стояла над плавающим в крови соблазнителем. "Он потушил свет, чтобы обесчестить меня, и я отплатила ему". Я вспомнил ее мнение о людях и слова, которыми она постоянно сдерживала мои приставанья: "Если ты не хочешь взять меня с собой, не будь так нахален. За кого ты меня принимаешь? Тебе я прощаю, но другому... другому я показала, кто я такая!"
И Грисельда, вздрогнув, ударяла кулаком по моей груди, словно пронзая ее карающей сталью.
Эту жизнерадостную и вспыльчивую женщину Алисия сделала своей советчицей, своей наперсницей. В неопытной и замкнутой Алисии под опасным влиянием Грисельды развился новый характер. Думая, быть может, что я ее брошу, Алисия отдалась под покровительство хозяйки и подражала Грисельде даже в недостатках, не обращая внимания на мои упреки и давая мне понять, что она - не одна и я могу уйти от нее когда угодно.
Как-то раз Грисельда в мое отсутствие обучала Алисию стрельбе в цель. Я застал их с дымящимся револьвером, но женщины отнеслись к моему появлению так равнодушно, словно занимались шитьем.
- Это что еще такое, Алисия? Давно ли ты стала такой храброй?
Алисия, не отвечая, пожала плечами, а подруга ее промолвила с усмешкой:
- Мы, женщины, должны все уметь! Нельзя поручиться даже за мужа...
Эли Меса прервал мои мысли:
- Ваша дружба нерушима. Это - пустячная ссора. Руки лейтенанта не запятнаны кровью. Вы можете смело пожать их.
Схватив руки Фиделя, я сказал Эли:
- Дай мне и твои руки, они запятнаны во имя справедливости.
В эту ночь сбежали Пипа и оба гуаибо.
- Друзья мои, я согрешил бы против совести и чести, если бы не заявил вам сейчас, как уже говорил вчера, что вы свободны, что моя судьба не должна связывать вас и направлять по одному со мною следу. Думайте о вашей жизни прежде, чем о моей. Предоставьте меня моей судьбе. У вас есть еще время вернуться. Моя дорога ведет к смерти.
Если вы упорно не желаете покидать меня, то пеняйте на себя. Мы будем единодушны во имя общего дела, но каждый будет сам отвечать за свою судьбу. В противном случае я не соглашусь остаться с вами.
Вы говорите, что от места слияния этой реки с Гуавьяре всего полдня пути по воде до поселка Сан-Фернандо дель-Атабапо. Если вы не боитесь, что полковник Фунес задержит вас, как подозрительных, минуйте берегом пороги, свяжите плот из банановых стволов и спуститесь до Атабапо. Пищу - кокосовые орехи и пальмовые побеги - вы найдете в лесу.
Я со своей стороны прошу вас об одном: помочь мне переправиться на другой берег. Майпуренцы уверяли, что дельта Папунагуа расположена в нескольких километрах от этих порогов. Там живут индейцы пуйнаве. С ними я проберусь до Гуайниа. Вы знаете, к чему я стремлюсь, хоть это и может показаться бредом сумасшедшего.
С такими словами обратился я к товарищам утром, после того как мы провели ночь на скалистом берегу Инириды.
Рыжий Меса ответил за всех:
- Мы четверо будем одним человеком. Что сделано, то сделано. Смело вперед!
И он пошел по обрывистому берегу в поисках удобного места, где бы мы могли переправиться через реку с гамаками и оружием.
С этого дня мной овладело отчетливое предчувствие беды, и вся цепь последовавших за этим несчастий наметилась уже тогда. Но я неуклонно шел вперед по отмелям, временами бросая тревожный взгляд на противоположный берег: я был уверен, что мне уже не придется вернуться по своим следам. Мои глаза встречались тогда с глазами Фиделя, и мы молча улыбались.
- Очень хорошо, что Пипа сбежал, - произнес Корреа. - Разве можно было полагаться на этого бандита, на этого дьявола? Сколько раз он повторял нам, что лучше выйти на Гуайниа перешейком у Неукена. Он, видно, боялся леса. Но еще больше - полковника Фунеса.
- Ты прав, - ответил я ему. - Пипу вечно пугала мысль, что у порогов на нас набросятся беглые индейцы, прячущиеся в этих непроходимых дебрях.
- А сколько раз он врал, что видит над скалами дым, и не соглашался, когда ему говорили, что это - водяная пыль над водопадами.
- Но здесь, бесспорно, проходили люди, - заметил Меса. - Смотрите, на берегу - рыбьи кости, головни, кожура плодов.
- И еще более редкие предметы, - прибавил Франко, - консервные банки и пустые бутылки. Это были не индейцы, а недавно прибывшие гомеро.
При этих словах я подумал о Баррере, но Рыжий продолжал, словно угадав мою мысль:
- Я совершенно убежден, что те, кого мы ищем, - на Гуайниа. Здесь слишком мало следов - прошло не больше двадцати человек, - и следы все крупные. Это были венесуэльцы. Надо перебраться на другой берег и поискать других признаков их пути. Видите просвет в черной полосе лесов? Быть может, это устье Папунагуа.
Тем же вечером, улегшись ничком на плоту и гребя руками вместо весел, мы переплыли на противоположный берег по окровавленной заходящим солнцем глади реки.
Я с яростью накинулся на дозорного. И, несомненно, я убил бы его, если бы он попытался оказать хоть малейшее сопротивление. Когда этот человек, дрожа всем телом, спускался с дозорной вышки по зарубкам бревна, служившего ему лестницей, я толкнул его, и он упал на землю. Тогда я схватил его за волосы, беззащитного и ошеломленного падением, и заглянул ему в лицо. Это был худой высокий старик: он испуганно смотрел на меня, прикрывая руками голову в ожидании удара мачете. Губы его дрожали, и он умоляюще бормотал: