Я очень хорошо разбирался в компьютерах, очень быстро настроил GPS-навигацию на главном компьютере в рубке. Более того, установил программу для навигации у себя на ноутбуке и при помощи телефона всегда знал, где в данный момент находится наше судно. Просто блажь, но мне было интересно — и я сделал. Боцман и электрик очень любили компьютерные игры, но капитан не разрешал им играть на главном компьютере судна. Поэтому они скинулись, и я помог им собрать компьютер специально для игр. Через 3G-интернет я качал игры, чем опять же вызывал еще большее уважение.
Все это время я не переставал писать.
Кажется, что сон никогда не прервется — он бесконечен, как круг. И только циферблату известна разница предыдущего и следующего мгновения, часа, дня, века. Я пробовал спать десятки лет, но не менялся даже пейзаж за грязным окном. Просыпался, бродил, натыкался, подыгрывал, как мог, искренне. И опять засыпал. Если попытаться найти смысл хоть в чем-то, то он будет сокрыт в той бездне, что таит в себе фаза угасания или засыпания. Мир выключается и не существует десятки лет, пока его никто не видит. Главный вопрос не про жизнь, вселенную и все такое. Он в том только и заключается — что будет, если смотрящий сон исчезнет? И ответ на этот вопрос ужасен весьма. Отголоски ответа заставляют все шесть сущностей многоликого ворочаться и бормотать невнятное, а все его тесное узилище начинает ходить ходуном, как ветхая лачуга в ураган. Величайшая тайна всего сущего скрыта на самом непробиваемом дне.
Совершеннейше беспощадное завтра так же неуклонно заменится на вчера, и никому не ясен останется смысл ежедневного пробуждения на протяжении крайне короткого, но оттого не менее цикличного промежутка времени. Странным становится осознание себя в чужом сне. Циклично, беспорядочно, холодно и страшно до тех пор, пока не придет принятие. И мириады абсолютно разных снежинок вдруг станут собственным отражением. Отражением, которое позволит увидеть собственное снежное несовершенство и принять его, смириться и падать вольно по ветру. И осознанием, что падение — единственно доступный полет, а маняще прекрасные небеса на самом деле глубоко внизу, на самом дне. И летишь, падая, об одном мечтая — чтобы Солнце сожгло прежде, чем дна достигнешь. Чтобы там, на дне, в грязи и тумане не приняли еще одного. Чтобы грязные тучи, что скорбно плачут абсолютно разными снежинками, никогда больше не вспомнили и не проронили вновь несовершенно холодную слезу, принявшую свое несовершенство. Бесконечный круг на деле не такой уж бесконечный. Ничего не меняется, ничего не происходит. Безвольно и бесполезно мелькают белесые пятна в Тумане. А значит, Солнце не сожгло. Значит, полет окончен. А был ли полет? Существует ли Солнце, кроме того, что Черной Пустотой кипит внутри? И там, наверху, все так же грязно и ветрено. И только изредка, глубоко на дне, посреди луж и слез отражается пустая чернота неба со скорбными звездами. Проснись…
Чувство усталости сменится чувством дежавю в следующий раз, когда я открою глаза. Если поддаться иллюзии и пройтись по ее лабиринтам, выходят удивительные фантасмагории. На этот раз я открыл глаза в поезде. Живой поезд, осмысленно несущийся от пункта А к пункту Б все свое полувековое существование. Все свое существование несущий бессмысленно похожих людей из никуда в ниоткуда.
Но в этой копии города одинаковых людей было неприлично много. Ими был забит каждый уголок зрения. Каждый вдох, каждый жест, каждое движение касались очередного отражения, и они начинали еще более причудливо шевелиться и искрить одинаково пестрой одеждой и одинаково модными словами. Поскольку все они говорили или шевелились постоянно, невозможно было понять, откуда пошло первое движение или жест, остался ли еще тот, от кого зародилось это беспокойное колыхание в живой массе очередной копии города. В этом городе под ногами не было грязного снега и фонари с вывернутыми головами смотрели вверх на черное от смога небо. Здесь все перевернуто. Искрами на асфальте блестит соль, подражая небу. А на небе столько грязи, что боишься испачкать об него голову. В этом удивительном городе среди прочего очень много жизни — многоголовой, смуглой, с раскосыми глазами. Но очень мало живых. Пример некогда живого, но уже бесконечно давно мертвого спрятан неглубоко под землей в зиккурате, на всеобщем обозрении. Нет ни единого шанса понять, какая неясная сила породила копию этого круга. Совершенно абсурдная, наполненная непонятными тварями без смысла или цели, эта копия дышит и сверкает в туман сотней миллионов собственных глаз, расползается все дальше и все безнадежнее. Невообразим сам процесс образования такого Левиафана не на дне самых глубин Ада, а во вполне обозримом иллюзиями тумане.