А уж когда я увидел змеящийся по дороге ручеек, то потерял надежду увидеть солнце в конце спуска. Арнас только плечами на это пожал, мол, мы знали куда идем и чего ждать. Дождь начал накрапывать, когда мы были в середине спуска. Преодолев еще пару невысоких перевалов, мы спустились уже под бурный ливень в долину. Первым моим ощущением стала неуверенность. Ни черта не видно дальше нескольких метров. А уж когда Арнас остановился и сказал, указывая на бревна, что ребрами неведомого изуродованного животного торчали из земли, "Тут раньше была таверна", я понял все.
Не будет ни ночлега сухого, ни горячей пищи, ни спокойной ночи.
И в самом деле, ночевали мы с ним в каком то сарае, что чудом уцелел во время схода селя. И хотя пол в сарае был больше похож на жидкую топь мы, набросав бревна и ветки, смогли в нем устроится. Усыпали в сумерках под грохот грома, шум ливня, и проснулись под шум ливня и вспышки молний. Мне уже начинало казаться, что яркое солнце по ту сторону гор было всего лишь сном.
Не долго собираясь, мы оседлали коней, что спали на настиле из веток поваленных деревьев и под их недовольное ржание двинулись снова в путь. В Дождь.
Как я отметил, это был когда-то густо заселенный район. Мы миновали за несколько часов, наверное, пять деревень под корень уничтоженных горным сходами и потопами. Дважды мы попадали в "ловушки". Это ямы наполненные жижей ничем не отличные от остального ландшафта. Хорошо керы себе ног не сломали. Правда, мой костюм для верховой езды после таких приключений нуждался в тщательной чистке. Хотя, что было проще, выкинуть его или отстирать и подшить, мне было затруднительно ответить. Судя по моему внутреннему счетчику времени и расстояния, скорость наша оставляла желать лучшего. В среднем получалось, что мы передвигались со скоростью моего обычного шага. Но я был и этому рад, при таких-то обстоятельствах.
К ужину мы набрели на более сухое место, которое спустя час стало превращаться в возвышенность. И хотя многонедельные дожди творили с почвой страшные вещи наши кобылы пошли бодрее. Керы довольно резко выдергивали копыта из жижи, отчего грязи на нашей одежде, понятно, только прибавлялось. Нам только раз пришлось спускаться с лошадей, чтобы помочь им перебраться через каменные завалы на пути. Да еще один раз мы хотели пообедать по-человечески на земле. Не вышло. Пришлось перекусывать, не спускаясь с лошадей. Обедать в грязи по середину икр мы не представляли возможным.
И лошади, и мы, к ночи были вымотаны до предела. Хотя нет, обманываю. Я и лошади были вымотаны. А вот Арнас оказался крепышом и пока я хандрил, уткнувшись носом в поднятый воротник, он нашел нам сухой, брошенный хозяевами дом и мы в нем заночевали. Сначала отогревались сжигая в очаге разбитые священником лавки. Ветки с улицы собранные возле дома мы уже располагали поверх сухой разбитой мебели. Дымоход плохо справлялся с белым паром и дымом, повалившим от нашего кострища, и Арнас не долго размышляя, открыл дверь, чтобы увеличить тягу и добавить воздуха в наполнившуюся дымом комнату. Спустя не больше часа, я окончательно обсох и потянулся за едой. Но только я пережевал в сухомятку кусок хлеба и вяленого мяса, как сон сморил меня. Прислонившись к холодной стене, я закрыл глаза и, не сказав ни слова Арнасу перед сном, просто закрыл глаза.
Утром я, устыдившись своей слабости, решил приступить к заданию и, осмотрев дом, был неприятно удивлен. Признаки самого страшного были как будто на лицо. Брошенные недоеденные остатки пищи в тарелках на столах. Не заправленные постели. По углям в очаге в другом помещении, я понял, что их не заливали, когда покидали дом, а они сами прогорели и потухли. Что вообще казалось прямым признаком того самого, о чем я боялся подумать. Ну, кто в спешке покидает дом, не потушив огня? Я был уже готов поверить в причастность Океана к наводнению и пропаже людей, даже собрался готовить отчет, когда Арнас вошел, грызя яблоко, и сказал:
- Грамотно ушли.
- Кто? - Спросил я, не понимая и занятый своими мыслями.
- Хозяева. - Ответил он и махнул рукой куда-то за спину. - Бросили все лишнее, но под навесом следы телеги и скота в сарае нет, все с собой увели.
Я еще раз с чувством странного сожаления и облегчения посмотрел на очаг. Осмотрев угли, воин священник сказал:
- Огонь сам погас, его не тушили. А мог и дом загореться. Хотя кто думает о доме, когда жизнь спасает.
- Но зачем они сбежали, когда могли спокойно здесь остаться? И куда главное? - недоумевал я.
- Паника - пожал плечами Арнас. - Видно все бежали к морю или посуху в горы от разливов и наводнений… и они пошли.
- Но там же все затоплено было. - Сказал я, вспоминая рассказы беженцев оставшихся в башне.
- Ну, они могли этого и не знать. - Так же равнодушно сказал Арнас. - А могли и в затоп попасть.
- Понятно - сказал я кивая. Хотя, откровенно говоря, я принял слова Арнаса, только как версию оставляя право на жизнь другим вариантом.
Пообедали припасами в доме. Зря. Сытое брюхо снова потянуло в сон, а не на подвиги, во имя Империи.
Как бы передать мои чувства, когда мы покидали дом. Не смогу, наверное. Я еще не вышел за порог, а на меня уже навалилась такая усталость, что хотелось вернуться и еще не много отдохнуть, набираясь сил для похода. Но, видя насмешливый взгляд воина-священника, я придал своему лицу решительное выражение и, поправив шляпу, вышел из дома к лошадям, что держал мой напарник. Маленьким счастьем было для нас, когда дождь внезапно прекратился. Но тучи не рассеялись, и ветер, дувший по низам, только усилился. Спасаясь от него, я достал плащ на меху и, закутавшись, пытался просохнуть и согреться. Тяжелый кожаный плащ я перекинул на ноги и закрыл их от ветра и грязи с копыт кера.
Ближе к полудню Арнас начал кашлять. Странно, но я вроде хилее его, но ничего неприятнее насморка в организме не чувствовал. А вот его грудной кашель показался мне до боли знакомым. Со мной в отделе, когда я еще был стажером, работал следователь по земельным спорам. В его задачи входило малость - устанавливать истинные границы участков и, выяснив, кто кого притеснил, давать показания на суде. Как-то зимой в сезон дождей он так же уехал на задание, а по возвращению кашлял вот таким же грудным кашлем. Оказалось воспаление легких. Можно сказать, специально для него из столицы прислали лекарства, которые останавливают воспаления. Говорят из самих божественных запасов исключительно для нашего госпиталя. Все-таки государство заботится о своих служащих. Через месяц его подняли на ноги, и он оправился, а если у Арнаса тоже самое? Кто тут поможет ему? - думал я немного расстроено. - Такие воспаления тяжело переносятся.
Я озабоченно спросил, как тот себя чувствует. Воин естественно ответил, что хорошо. Но, видя температурный румянец на его щеках, я понял, что у него жар и что нам необходимо пристанище, чтобы отогреться и придти в себя, а может и подлечится. Чем придется. Но на все мои призывы искать место для лёжки, Арнас отмахивался и убеждал, что он и правда себя чувствует нормально и сможет довести меня до города. Он говорил, что осталось не много и проще дойти единым рывком, чем растягивать удовольствие под дождем еще на сутки.
И впрямь к ночи мы заметили факелы вдали. Это оказался пост, выставленный на дороге перед городом для распределения беженцев. Мы на беженцев не смахивали, и офицер охранения подозрительно потребовал наши документы. Меня порадовали его знаки жандармерии на вороте. Ну, хоть здесь нашлись люди, кто может все организовать и правильно расставить людей.
А вот жандарма, похоже, мои знаки следователя по особым делам, показавшимся, когда я распахнул плащ, нисколько не порадовали. И хотя он четко отрапортовал мне и даже рассказал, как и куда обратиться в городе, в его голосе слышалось неудовольствие приездом шишки в столь тяжелое для всех время.
Простившись с жандармом и полицейскими на посту, мы двинулись к темнеющим вдали зданиям пригорода и скоро копыта наших лошадей уже цокали по брусчатке. Отчего-то в голову лезли всякие глупости наподобие того, что по брусчатке особо на механическом экипаже не покатаешься. Особенно на том, на котором нас везли к перевалу. Казалось, что все седалище себе отобьешь на таком покрытии дороги. Глупо конечно, но мысли от усталости уже давно жили своей жизнью, мало подчиняясь моему желанию думать только о деле.