С утра он позаботился рассовать по ее сумкам несколько визитных карточек пансиона, чтобы она могла, если придется, вернуться без его помощи, но, несмотря на эти предосторожности, ему все еще думалось, что его долг — помочь ей перенести удар судьбы в случае очередной — и теперь уж наверняка окончательной — неудачи. Поэтому он продолжал терпеливо ждать ее у здания оперы, лишь меняя время от времени свой наблюдательный пункт, когда очередные туристические автобусы заслоняли от него выход из Мемориала. Простояв таким манером некоторое время, он решил снова войти туда, чтобы глянуть, что там происходит. Он присоединился к группе шумных испанцев и опять прошел вокруг вечного огня и его неподвижных часовых, но в караульной будке не увидел ни своей спутницы, ни бледного офицера. «Когда сменяется караул?» — спросил он по-английски у полицейского, который молча показал ему на часах, что каждые три четверти часа. Он вышел на бульвар, купил булочку, погулял и вернулся в Мемориал точно к смене караула, которая произошла без особых церемоний и без всякого намека на какое-либо чрезвычайное происшествие, а выйдя на улицу, увидел, что солнце тем временем вырвалось из-за туч, и поэтому решил еще немного погулять вокруг, не обращая внимания на все еще моросивший, легкий, как пыль, дождик, — эти места почему-то казались ему более «берлинскими», чем уже знакомые улицы западной части города.
Карта указывала, что бульвар, по которому он шел, ведет к Бранденбургским воротам, и вскоре он действительно вышел к этому знаменитому памятнику, откуда открывался вид на Берлинскую стену, которая так понравилась ему зимой, когда он смотрел на нее с запада. Он и сейчас, глянув на нее с востока, остался при том же мнении, зато уродливое черное здание рейхстага показалось ему вполне достойным символом избавления от нацистского ужаса — этот ужасный рубец еще добрую сотню лет будет напоминать туристам, вроде него, о том, что они, возможно, хотели бы забыть. Вернувшись по бульвару, который, как оказалось, назывался Унтер-ден-Линден, он снова, теперь уже безо всякой боязни, вошел в Мемориал, на этот раз присоединившись к голландской группе, обошел вечный огонь, который теперь почему-то показался ему бледноватым — возможно, из-за усилившегося к полудню света, — прослушал, ничего не поняв, разъяснения голландского гида, снова миновал караульное помещение — сейчас в нем сидели и ели сменившиеся с поста солдаты, — но так и не заметил нигде никаких следов своей спутницы и отправился — на всякий случай вспомнив, где нашел ее в Вене, — искать ее в туристических магазинах на Александерплац, как называлась на его карте близлежащая большая площадь. Не нашел и там, и в очередной раз, как будто притягиваемый волшебным очарованием вечного огня, вернулся к Мемориалу, который к вечеру уже опустел, и с бьющимся сердцем прошел мимо часовых, низко опустив голову, чтобы они его не опознали.
«Ну, что ж, пора возвращаться, — сказал он себе, выйдя из здания и увидев темные дождевые тучи, затягивающие небо. — Она, наверно, давно ждет меня в гостинице». И он торопливо направился к ближайшему пропускному пункту, но, не доходя до него, заглянул в киоск, где продавали сладости и сувениры, чтобы помочь туристам избавиться от остатков восточногерманской валюты. Ощущая на себе суровый и подозрительный взгляд пожилой продавщицы, он поспешно производил в уме сложные расчеты, чтобы не оставить в карманах ни единого пфеннига. В этом он всегда был неподражаем. В аэропортах, в ожидании самолета в Израиль, он, бывало, доводил жену до панического страха, потому что до самой последней минуты бегал от киоска к киоску в поисках самых дешевых сувениров и шоколадок, чтобы отдать все до единой иностранные монеты, словно бы никогда больше не собирался бывать за границей.
Уже темнело, когда он возвращался к себе в пансион. Уродливая канава посреди улицы весьма продвинулась в течение дня, заметно расширив свои пределы. За регистрационной стойкой на этот раз сидела одна из дочерей хозяина. Эта спокойная вечерняя картина — тихий, пустынный вестибюль и девочка, окруженная школьными учебниками, — так и приглашала вспомнить его первый визит сюда, тогда, с юридической советницей. К его удивлению, ключ от их номера по-прежнему висел на своем месте в голубятне. Он не хотел спрашивать о своей спутнице, ему было неудобно показывать, что он никак не может уследить за своими женщинами, и поэтому он с улыбкой забрал ключ, перекинулся с девочкой несколькими словами на ломаном немецком и поднялся в свой номер — уже убранный и ничем не напоминавший о той, которая ночевала здесь сегодня ночью. Он подумал было вздремнуть, но потом решил пойти под душ, чтобы ванная была свободна, если она всё-таки вернется и будет впопыхах собираться на выход, — ему вдруг пришло в голову, что в таком случае он закончит их пребывание в Берлине посещением оперы. Он еще стоял под струей воды, когда услышал телефон. Он подбежал, голый и мокрый, торопливо поднял трубку, но это оказался всего лишь хозяин гостиницы, который радостно сообщил, что у него неожиданно освободился еще один, хотя и не очень большой номер. «На каком этаже?» — растерянно спросил Молхо. «На первом». — «Ах, на первом? — разочарованно протянул он. — А на втором ничего нет?» У хозяина ничего больше не было, но кому, как не Молхо, знать, какое ничтожное количество ступенек разделяет оба эти этажа! «Хорошо, — промямлил Молхо. — Я подумаю».