Несмотря на эти мрачные воспоминания, что-то влекло меня на шпалы под поезд. В мгновения, отделяющие локомотив от последнего вагона, жизнь во мне становилась чище колодезной воды. За то короткое время, что вагоны грохотали надо мной, все отступало перед осознанием того, что я просто жив. Я забывал все: приют, немоту, Гаврилу, Молчуна. Постепенно меня охватывала огромная радость от того, что я остался невредим.
Поезд уносился вдаль, я приподнимался на дрожащих от слабости руках и ногах и оглядывался с чувством, которое было сильнее удовлетворения от беспощадной мести самому заклятому врагу.
Я пытался запастись впрок этим ощущением полноты жизни. Оно могло бы поддерживать меня в самые трудные и опасные моменты. Никакой страх не мог сравниться с ужасом, охватывавшим меня при приближении поезда.
Притворяясь равнодушным, я не спеша спускался по насыпи. Молчун, стараясь казаться безразличным, подходил ко мне первым и с покровительственным видом отряхивал прилипшие к моей одежде камешки и щепки. Постепенно я научился сдерживать дрожь в руках, ногах и уголках пересохшего рта. Остальные, окружив нас, с восхищением глядели на меня.
Потом мы возвращались в приют. Я гордился собой и чувствовал, что Молчун тоже гордился мною. Ни у кого в приюте не хватило бы духа сделать то же, что и я. Теперь меня никто не обижал. Но я знал, что свою храбрость мне нужно демонстрировать каждые несколько дней, иначе наверняка найдется недоверчивый мальчишка, который открыто усомнится во мне. Прижимая к груди красную звезду, я взбирался на рельсы, ложился и дожидался приближающегося поезда.
Мы с Молчуном проводили много времени на железнодорожных путях. Мы смотрели, как проходили поезда, иногда забирались на площадку последнего вагона и спрыгивали, когда поезд замедлял ход у стрелки.
Эта стрелка была установлена в нескольких километрах от города. Давно, наверное, еще до войны, здесь начали прокладывать железнодорожную ветку. Стрелочным механизмом никто не пользовался и его части заржавели и поросли мхом. Недостроенная ветка обрывалась в нескольких сотнях метров от стрелки, на краю высокого речного берега. Там планировали построить мост. Мы внимательно изучили стрелочный механизм и несколько раз пробовали привести его в действие. Но заржавевший рычаг не поддавался.
Как-то в приюте мы увидели, как слесарь легко открыл заклинивший замок после того, как смазал его маслом. На следующий же день, мы с Молчуном стащили на кухне бутылку масла и вечером вылили его в механизм стрелки. Мы подождали пока масло просочилось внутрь и налегли на рычаг. Внутри что-то хрустнуло, рычаг рывком двинулся с места и с визгом перевел направляющие на другой путь. Испугавшись этой неожиданной удачи, мы быстро вернули рычаг в прежнее положение.
После этого, проходя мимо развилки, мы с Молчуном многозначительно переглядывались. Это был наш секрет. Когда, сидя в тени под деревом, я видел появляющийся на горизонте поезд, меня охватывало ощущение неограниченной власти. Жизни пассажиров были в моих руках. Чтобы пустить поезд под откос, мне нужно было лишь перевести стрелку. Нужно было только перевести рычаг…
Я вспоминал, как целыми составами людей отвозили в газовые камеры и крематории. Те, кто приказал и организовал все это, должно быть, ощущали подобное чувство всемогущества над ничего не подозревающими жертвами. Они могли позволить им жить или превратить миллионы людей в летящую по ветру мелкую золу, даже не зная их имен, лиц, профессий. Организаторы лишь отдавали приказы, и в многочисленных городах и деревнях специальные отряды солдат и полицейских загоняли людей в гетто и отправляли их в лагеря смерти. В их власти было решать куда перевести тысячи железнодорожных стрелок — к жизни или к смерти.
Это было необыкновенное ощущение — осознавать себя хозяином судеб многих совершенно незнакомых людей. Я только не знал, зависит ли степень удовольствия от использования своей власти или знать об этой возможности уже достаточно.
Через несколько дней мы с Молчуном пошли на базар, где крестьяне из окрестных деревень, раз в неделю торговали продуктами и разными домашними поделками. Обычно нам удавалось стащить пару яблок, пучок морковки, а то и банку сметаны. Взамен мы щедро раздавали улыбки крепким деревенским женщинам.