Выбрать главу

Действительно, Павел Васильевич, сын В. А. Жуковского, подарил Онегину пакет с письмами Пушкина и те бумаги, что имели отношение к дуэли. К этим рукописям он добавил новые, — покупая или получая в подарок. Покинув в 1860 году Россию, Александр Федорович продолжал собирать издания сочинений Пушкина, сочинения о нем, его автографы, а также письма, портреты, памятные вещи других русских писателей. Так образовался внушительный музей редчайших экспонатов истории русской культуры.

В России знали об Онегине и его собрании. В 1908 году Б. Л. Модзалевский побывал в Париже и сделал предварительное описание с научной характеристикой коллекции. Академия наук заключила соглашение с Онегиным о передаче его музея в собственность Пушкинскому дому с условием, что владельцу (Онегину) предоставлялось пожизненное право пользоваться им и пополнять. Собрание должно было поступить в Россию по завещанию Онегина, после его смерти.

Как же выглядел этот музей? Каким был сам Онегин?

В последнем предвоенном номере журнала «Огонек» я нашла воспоминания советского литературоведа А. Дермана, который встретился с ним в Париже весной 1911 года.

Квартира Онегина находилась на Елисейских полях. Дерман без труда нашел нужный дом, позвонил. Тяжелая деревянная дверь медленно отворилась. Молодой человек сделал движение, чтобы войти, и увидел… толстую железную решетку. За ней стоял сильного сложения старик в белой, небрежно застегнутой рубашке. Из-под косматых седых бровей на непрошеного гостя глядели сумрачные глаза. Филолог понял: Онегин! Краснея от неловкости, молча, сквозь решетку протянул ему рекомендательное письмо. С тем же сумрачным выражением старик пробежал его, хмуро усмехнулся и отпер решетку. Квартира состояла из трех тесно заставленных комнат. Преодолевая смущение, молодой человек, запинаясь, спросил:

— А… с какого места начинается собственно музей?

Онегин ответил, указав пальцем на простую железную койку в углу:

— Вот кровать, на которой я сплю, — это не музей, а прочее все — музей.

Какое огромное и пестрое богатство он заключал! На стенах висели портреты великих писателей, артистов, композиторов. Под стеклом хранились автографы Тургенева, Жуковского, Чехова, Бетховена, Диккенса. В нескольких, отдельно лежащих папках содержались рукописи Пушкина! Хозяин с гордостью взял одну из папок, раскрыв, провозгласил:

— Его сиятельство граф Нулин. Весь!

И в голосе звучала такая особенная, торжественная нота! Филолог не мог сдержать невольного движения, рука сама протянулась к рукописи…

Онегин сурово отрубил:

— Без рук!

Бо́льшую часть квартиры занимали шкафы с книгами. Сцепив за спиной руки, молодой человек читал на этикетах: «Библиотека Жуковского», «Прижизненные издания Пушкина»…

Хозяин глядел исподлобья, отвечал скупо. Вдруг спросил, ткнув пальцем в портрет на стене:

— Кто?

— Вяземский!

— А этого знаете?

— Евгений Баратынский!

Ответами гость наконец умилостивил старика.

— А‑а, гляди, ведь знает. А то иногда придет какой-нибудь наш соотечественник — ни русской литературы, ни литераторов не знает. Признаться, оттого и пускаю сюда редко…

Филолог получил приглашение прийти еще раз, вечером…

Взволнованный увиденным, бродил он по весеннему Парижу. На набережной Сены купил у цветочницы букетик нежных пармских фиалок. Едва дождался сумерек. Когда вспыхнули фонари, он снова оказался у заветной двери.

Онегин, в черном сюртуке, галстуке, тщательно причесанный, сидел в глубоком, покойном кресле. Кругом на полу были разбросаны прочитанные французские газеты. Сейчас он выглядел совсем иначе. Красивая седина так украшала его, на гладких, почти без морщин, щеках пробивался румянец. Да и глаза смотрели веселее.

Заметив на письменном столе прекрасную посмертную маску Пушкина, молодой человек положил рядом с ней фиалки… Онегин был тронут. Больше не экзаменовал, снимал с полок рукописи, книги и рассказывал, рассказывал…

— Вот, извольте видеть: издание «Руслана и Людмилы». Первое! Продавали в букинистической лавчонке, потрепанную, без переплета. У меня уже был такой экземпляр в гораздо лучшем состоянии. И брать не думал, машинально раскрыл… И каково счастье! На полях пометки! ПУШКИНА пометки!