Жена. Нет уж, этой ночью лучше обойтись без гостей! По такой вьюге разве что нечистый дух пожалует!
Муж. Погоди-ка! Мне кажется, или и впрямь кто-то зовет?
Голос Шлоймы. Эй! Отворите! (Стучит.)
Жена. Ой, подожди! А вдруг и в самом деле нечистый?..
Муж. Ну нет уж! В моем доме ему делать нечего! Иду! Иду!
Шлойма (входит, весь облепленный снегом). Мир вам! Наконец-то до вас добрался! С раннего утра сюда иду!
Муж. Иди скорей к огню! Куда путь держишь?
Шлойма (отряхая снег). Да как сказать! С утра шел к вам! А передохну – пойду обратно!
Муж и жена удивленно переглядываются.
Жена. Как странно! Разве ты не в Дилленбург? Здесь проходит дорога в Дилленбург!
Шлойма. Нет, туда я на этот раз не поспею! Пора уж мне домой возвращаться!
Муж и Жена (удивленно). А где же твой дом?
Шлойма. В Межеричах!
Муж. А где же эти Межеричи?
Шлойма. В Польше!
Жена. А где же эта?.. (Мужмашет на нее, чтоб она замолчала.)
Муж. Так что же тебя занесло к нам в такую вьюгу?
Шлойма. Мне сказали в местечке, там внизу, что в этих краях есть еще один дом, где живут добрые люди, и я поспешил сюда!
Муж. Для того, чтобы на нас посмотреть? Что за чудеса!
Шлойма. Да! Да! Именно чудеса! Великие чудеса! Сейчас все объясню! В Межеричах жил цаддик – великий праведник и чудотворец. А я – его ученик! Зовут меня Шлойма! Цаддик завещал мне ходить по свету и рассказывать о его чудесах!
Муж. Цаддик, говоришь? Что ж, и я слыхал, что бывали на свете цаддики, и даже показывали какие-то чудеса. Только, боюсь, что мне с этого никакого проку.
Шлойма. Вот видишь, а цаддик как раз для того и послал меня ходить из страны в страну, чтобы напомнить тебе и всем остальным, что нет ничего на свете, что было бы людям нужнее, чем чудеса.
Хозяйка ставит на стол еду для Шлоймы. Он с жадностью набрасывается на нее.
Муж. Да кто сейчас верит в чудеса?
Шлойма (вскакивает). Я! Я верю! И я шел сюда с самого рассвета, чтобы тебе об этом сказать!
Муж. И давно ты так бродишь?
Шлойма. Вот уже шестой год!
Муж. Да, незавидная доля! У тебя, поди, ни кола, ни двора, и родных никого нет?
Шлойма. Как же – есть! Жена и двое ребятишек!
Жена. Как? У тебя – семья? Господи! Вот уж тут поверишь во что угодно! Хорошая у них жизнь, ничего не скажешь! Как же они еще с голоду не умерли?
Шлойма (со вздохом). Знаешь, я и сам порой удивляюсь! А посмотреть на это с другого конца – то раз мы живы, значит, еще не все потеряно, значит, у прочих людей сердце еще не совсем в камень превратилось!
Я ведь домой всегда не с пустыми руками возвращаюсь!
Муж. А часто ли?
Шлойма. Если повезет – два раза в год!
Жена. Чем же ты провинился перед своим цаддиком, что он обрек тебя на такую страшную жизнь?
Шлойма. Ах, что ты говоришь! Он любил меня больше всех своих учеников! Мы-то видим не дальше собственного носа, а цаддик заглядывал в будущее! Кто знает, может быть, сидя на печи, я раньше бы оставил детей сиротами! А сейчас жив, как видишь! (Помедлив) А потом, раз он знал все наперед, то знал ведь, конечно, что кроме меня никто на это не согласится!
Жена. Смотри-ка, и ведь не ошибся! Бывает же такое!
Муж. Послушай, ну вот если ему так все про тебя было известно, мог ли он знать, что в один прекрасный день ты окажешься вот здесь, в моем доме? Про меня он что-нибудь знал? Вот такое мне бы очень понравилось! Сидишь тут, в Богом забытых горах, а кто-то, невесть где, о тебе знает! И выходит, что ты не один на свете и сидишь тут, может быть, не зазря!
Шлойма. Да ты сам посуди, что бы со мной сегодня было, если бы ты тут меня не дожидался! (…) И хоть я не знаю всякий раз, куда я попаду, с кем встречусь, но я всегда вспоминаю слова, которые он больше всего любил мне говорить, мой цаддик, – что