— Прелюбопытное было время! Эпоха империй, которые не могли не расширяться. Афганистан, если помните, требовался британцам не сам по себе, страна-то бедная, а чтобы остановить продвижение России на юго-восток, к Индии и Тибету. И Крымская война тоже вписана в лондонский городской ландшафт: есть улицы Севастопольская и даже Балаклавская. Тут под открытым небом историю можно изучать!
— Не только историю. Мы вот с вами только что улицу Мортимера пересекли. Вам это имя ничего не напоминает?
— Кое-что смутно припоминаю. Но это опять история. Древняя семья, из норманнов. Валлийские и ольстерские графы… Один из них, кажется, в конце XIV века, должен был стать королем, но без борьбы уступил престол Генриху Болингброку.
— Если так, то его наверняка звали Эдмунд. Это родовое имя Мортимеров. Но я о другом. У Стендаля есть премилое рассуждение — в его книге …
— Чудовищная книга! Белая горячка влюбленного, с претензиями на теоретизирование.
— Что ж, он себя математиком считал… Так вот. Некто Мортимер возвращается с континента и спешит к Дженни, в которую безответно влюблен. Скачет сломя голову. Находит ее в парке, в меланхолическом одиночестве. Во время прогулки платье Дженни запутывается в колючем кусте акации. Тут Стендаль говорит: Apres cela Mortimer etait heureux… или что-то в этом роде, мол, после этого Мортимер был счастлив, но добавляет: mais elle n'a pas garde a il la fidelite…
— … то есть она не осталась ему верна…
— Именно. Должно быть, на минуту ей почудилось, что и она его любит. Ну, и она падает в его объятия. В парке или нет, понять нельзя. Автор скромен. Наверно, в парке и не только в парке. А потом она, судя по всему, вспоминает о другом, о том, кого любит на самом деле, и Мортимер забыт. Он, понятно, безутешен, ходит, как в воду опущенный. Все элементы романтической любви тут как тут. Но интересно вот что: Мортимер ничего не может рассказать об испытанном им счастье. У Стендаля Мортимер, конечно, условный. Автор (тоже условный; повествование, как вы понимаете, ведется от первого лица, но не от лица Стендаля) утешает Мортимера, а тот твердит о пережитом неземном блаженстве — и вздрагивает при виде каждого куста акации. Понимаете: он ничего не помнит! Только куст акации и сознание пережитого счастья!
— Как в анекдоте: «Не помню, что, не помню, с кем, но шарман-шарман?»
— Да нет! Оба молоды. У того же Стендаля, в другом сочинении, человек бросет любовницу оттого, что ей уже 32 года. Нет, мысль тут другая: что счастье во время близости — не поддаётся выражению и не запоминается в деталях. Детали неважны. В момент обладания (если говорить тогдашним языком) Мортимеру кажется, что счастливее быть нельзя, а остается в памяти — куст акации… По-моему, очень верное наблюдение. Или у вас другой опыт?
— Почему бы нам не сесть? — предложил он. — Вон скамейка освободилась.
— Только прибавим шагу, а то на нее уже нацелились вон те туземцы… Нет, я лучше с краю сяду. Ну, так что вы скажете?
— Классик прав, но мысль не нова… «А то, что мы ночью любовью зовем, не силясь подыскивать имя, с великим трудом вспоминается днем, как будто случилось с другими…»
— Чье это?
— Забыл. Не классик. Кто-то из новых. Может, новый классик. Я начитался в молодости…
— Вы невежливы. Если вы сейчас немолоды, то что же обо мне говорить?
— Например, что вы — моложе меня: по живости, уму, жажде жизни. При чем здесь число прожитых лет? Вам не говорили, что вы — излучаете?
— Комплимент неуклюжий, но, так и быть, засчитывается. Не краснейте. Вернемся к делу.
— Хорошо. Мой скромный опыт говорит, что классик прав. Ночью, в иные моменты, знаешь всем своим существом: счастливее быть невозможно. Утром встаешь с какой-то непередаваемой легкостью и веселостью, чувствуешь, что ты — самый счастливый человек на свете. От подруги глаз не отрываешь. Но за окном светлеет, и она меняется на глазах, не дурнеет, а словно бы в другое измерение переходит. И ты меняешься. Ты выпил кофию, пролистал газету. День вступает в свои права, ты уже в упряжке, и ночное чудо отступает, теряет достоверность… Всё забыто.
— Вы всё о своем: о любви супружеской!
— Уверяю вас, в этом смысле оба вида любви одинаковы. Вы не верите, что можно быть влюбленным в жену?
— У французов в пору Стендаля считалось, что человек сходит с дистанции через полгода после свадьбы. Или раньше.
— Если у него короткое дыхание.
— Может быть. Уступаю… Но там, у классика, там любовь в законе вообще не обсуждается, разве что иронически. В праздном обществе заняты другой любовью. Помните у Пушкина: «Законная сами-знаете-что — что шапка с ушами: голова вся в нее уходит…»
— Помню и другое: как он расплатился за эту свободу и этот мерзкий язык!
— Да я ведь и не возражаю, это к слову… Вернемся к Стендалю. Его мысль — в том, что счастье закодировано пустяками, внешними деталями. И еще он говорит, что подступы к счастью — восхитительнее самого счастья. Первое прикосновение к руке возлюбленной стоит дороже самых изощренных ласк. Они уже присутствуют в этом прикосновении. Воображение их удесятеряет, утысячеряет.
— Да ведь об этом вся литература твердит. Тот же Надсон, с которым так носились народовольцы. «Только утро любви хорошо… Поцелуй — первый шаг к охлажденью: мечта и возможной, и близкою стала…». Слышали.
— Надсон повторяет открытия романтиков. Они впервые стали размышлять о феномене любви. Обладание — ничто, способность к наслаждению — всё: вот как Стендаль понимал любовь.
— Но это — неприкрытый гедонизм, — возразил он. — Мы живем не для того, чтобы наслаждаться, даже не для того, чтобы быть счастливыми… Что это? Посмотрите-ка!
По аллее, слегка приплясывая под удары бубна и нестройное пение, медленно двигалась процессия мужчин и женщин в розоватых покрывалах и сандалиях на босу ногу. Они как раз обогнули фонтан с бронзовым амуром — и представляли собою странное зрелище на фоне тщательно ухоженных клумб тюльпанов.
— Кришнаиты… Вы, как и романтики, подводите к вопросу о смысле жизни, о месте любви в системе ценностей. — Она задумалась. — Вот кришнаиты дают один из ответов. Не гедонисты, но и не пуритане. Посмотрите, как старательно они изображают счастье. Особенно их лидер, корифей, так сказать… А Стендаль был влюблен, когда писал свои тезисы, и влюблен несчастливо. «Обладание ничто» — это он так сам себя утешает… Физиология бесконечно много значит для взрослых, и для женщин — больше, чем для мужчин.
— Иначе говоря, постель? А вот Рамакришна советовал супругам после рождения одного или двух детей жить, как брат с сестрой! И Толстой гнул в ту же сторону: мол, близость только продолжением рода оправдана…
— Заметьте, что оба — мужчины. От женщин мы такого не слышали. Мужчинам — и это тоже физиология! — легче жить в мире отвлеченном. Про Канта рассказывают…
— Знаю, знаю! Ученики привели к нему женщину и после спросили: «ну как?», а мудрец будто бы ответил: «Много суеты, и всё попусту». Но что значит для женщины физиология?
— Не одни непосредственные ласки. Деятельное присутствие, если можно так выразиться. Общность, установленная и скрепленная незримыми узами. Взгляд и слово. Они приобретают удесятеренный смысл в минуты близости. Вы вот не до конца верили женщинам, шептавшим вам страстные признания, а запомнили эти слова. Не позы и ласки, а слова. Слова окрашивают счастье, сообщают ему форму, кодируют, подобно кусту акации, счастье, которое запомнить нельзя. Те самые, лермонтовские речи: «Есть речи — значенье темно иль ничтожно, но им без волненья внимать невозможно…» Эта память остается на всю жизнь. Должно быть, Мортимер тоже услышал от Дженни что-то такое, что повторить не мог.
— «Темно и ничтожно…» Не приведете ли примера?
— Немыслимо! В пересказе всё теряется. Но вот вам пример ситуации, когда такие слова произносят. Моя подружка рано вышла замуж, и без особой любви. Муж был преданный, скучноватый, ревнивый, а в половом отношении — очень «как все». Стакан воды залпом. Она ничего не получала — и думала, что так и нужно. Жили замкнуто, близких друзей не имели. Вырастили двоих детей. И вот случилось, что она встретила друга юности, который за нею когда-то ухаживал. Был он в городе проездом. В юности она ему не отвечала, а тут влюбилась, как девчонка — именно от затворничества, от нехватки внимания, от сознания неизбежности разлуки. Просто голову потеряла. О встречах с ним рассказывала как о вершине жизни и — в точности, как Мортимер, — ничего не могла объяснить. Глаза сияли. Готова была всё бросить. «Он поцеловал меня всю!» Что уж он там поцеловал? То же, что и все, конечно, но для нее всё было в диковинку. Нужно было ее видеть в период влюбленности! Она помолодела, расцвела. Перед нею точно горизонты распахнулись. От полного помешательства ее спасла сердечная болезнь, заслонившая любовь… Случай, в сущности, совершенно обычный, но ее слова были бессвязны и темны даже в наших разговорах. Можно себе представить, что она говорила ему! Но вы что-то сникли…