Выбрать главу

Он быстро выхватил билеты, сунул молодому человеку скомканные рублевки, крикнул нам на прощание бесцеремонное «приветик!»…

Мы остались одни на ярко освещенной площадке перед кинотеатром, пережив за последние полчаса самые разнообразные чувства, оторопевшие от быстрой их смены и рассерженные пиратским налетом, разрушившим в одно мгновение нашу надежду недурно провести вечер.

Я предложил погулять часок («Полезно перед сном…»), тем более, что в гостинице все равно не усидишь — духотища неимоверная. Мы медленно пошли к Площади цветов.

Я молчал, а Сергей Петрович бурно возмущался нравами современной молодежи. Конечно, было сказано, что «в наше время молодые люди такого не позволяли себе — вежливости были обучены, почтению к старшим» и т. д. Каким-то путем, руководствуясь своей собственной логикой, Сергей Петрович подошел в своих рассуждениях к мысли о религии и ее общественной роли. Мысль ему, видимо, понравилась, и он стал ее развивать.

— Нет, что ни говорите, Иван Антонович, а религия все-таки добру учила. Я не говорю о боге. Его нет, и мы все это хорошо знаем. Но религиозная мораль! Моисеевы заповеди разве плохому учат? «Не убий», «Не укради», «Чти отца и матерь свою да благо те будет»… И как их там дальше? Хм… забыл… Ну да неважно, ведь почти полвека прошло, как «закон божий» изучал…

Так вот, я хочу сказать, что человеку узда нужна и такой уздой в прежние времена религия была. Весьма полезное действие на общественные нравы оказывала. Вы не согласны? — обратился Сергей Петрович тоном, в котором слышалась полнейшая уверенность в, том, что я, конечно, согласен с его доводами, а вопрос обращен ко мне с единственной целью — вовлечь меня в разговор.

— Нет, не согласен, — сказал я вслух то, что все это время думал.

— Как? — удивился Сергей Петрович.

Я помолчал еще, подыскивая наиболее убедительный ответ. Потом вдруг вспомнил одну историю…

— Я лучше расскажу вам один случай из моей юридической практики. Это и будет ответом на ваш вопрос. Согласны?

— Да, да, разумеется, сделайте одолжение, рассказывайте. — Сергей Петрович все еще сердился и поэтому продолжал говорить в несколько высокопарном стиле.

— Было это лет пять-шесть тому назад. Я жил тогда в Орске. Сейчас семья, о которой я хочу рассказать, живет прекрасно, люди завидуют. Владимир Иванович Гончаров и его жена, Анастасия Гавриловна, работают. Дети, Михаил и Григорий, теперь, пожалуй, среднюю школу заканчивают…

Тогда же, когда все это стряслось, Миша учился в пятом, а младший — в четвертом классе. Жила еще с ними бабушка, Ефросинья Андреевна, лет шестидесяти. Верующая. По пасхам на столе обязательно нарядный кулич и крашеные яйца… Владимир Иванович не возражал: беда, мол, не велика, красивый обычай — и только. В церковь всю эту красоту носить старухе дочь помогала. И тут ничего дурного Гончаров не видел — всего раз в год…

Владимир Иванович даже немного гордился собой, ведь когда он познакомился со своей будущей женой, Анастасия была сильно верующей: в церкви молилась, дома без бога ни до порога. Он не насмехался, не укорял. Просто верил, что увезет свою Настю в город, учиться она станет, работать пойдет, про бога и забудет. Не так легко, конечно, но от религии жена его отошла.

Правда, после приезда тещи чуть было все по-старому не пошло. Тяжело было Насте управляться: двое детишек-погодков, работа, хозяйство. Вот старуху на помощь и позвали. А та, как увидела, что в доме даже икон нет и дочь лба не перекрестит, давай свои порядки устанавливать. Изо дня в день пилила Настю за то, что ребятишки некрещеные. Дождалась, когда зять в командировку уехал, сама в церковь детей отнесла, крестики на них надела. Икону в углу повесила…

А как-то в воскресный день после обеда Мишутка встал рядом с бабушкой перед иконой и начал молиться. Владимир Иванович так и ахнул. Тогда-то и состоялся серьезный разговор с Ефросиньей Андреевной…

Детей она оставила в покое. Но с тех пор старуха почти ни с кем не разговаривала, смотрела строго и осуждающе, а сама полностью погрузилась в религию. Не пропускала ни одной службы в храме и дома молилась, точно напоказ. Совсем почти от семьи отделилась. Под предлогом постов стала отдельно питаться, отгородила себе ситцевой занавеской угол в комнате. И тут такую святость развела! И иконы водрузила на стене, и лампадку то и дело зажигала…

Молилась она постоянно, особенно же истово в моменты, когда казалось ей недостойным, обидным поведение зятя, дочери и внуков.

Жизнь в доме сделалась невыносимо тяжелой. Душно и тоскливо было молодым рядом с набожной старухой. В кино, в театр не сходишь — бабка у детей и есть и нет ее: то в церковь она уходит, то дома какой-то грех отмаливает, с детьми возиться ей недосуг.