А она в это время объявилась в Вильнюсе. С самого начала она привлекла внимание чекистов Литвы, но и там, что называется, проскользнула между пальцев. Это можно понять, если вспомнить, какая сложная обстановка была в Прибалтике в первые послевоенные годы: банды, «лесные братья», терроризировавшие население, — их требовалось обезвредить в первую очередь, поэтому было не до мелких пакостников. То есть ею занимались, но… исключительно милиция, у которой она состояла на учете как воровка, тунеядка и спекулянтка. Что же касается органов государственной безопасности Литвы, то дело на нее прекратили в 1952 году за недостаточностью улик.
Затем, в 1955 году, вышел Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.» Амнистия не применялась лишь к тем, кто в названный период проводил активную карательную деятельность, лично участвовал в истязаниях, уничтожении советских людей. Так и получилось, что Воронцова, как мелкая пособница врагу, теперь как бы на «законном основании» осталась в стороне.
Переломным оказался год 1957-й, когда началась разборка трофейных немецких архивов. Специально подготовленные люди в разных местах разбирали, изучали, переводили, сопоставляли, аннотировали документы, классифицировали их по темам, географическим районам, составляли именные списки и т. п. Так, в 1958 году в Управление КГБ из одного из ленинградских архивов поступило такое дело: «Переписка с комендантом тыловой армейской области о борьбе с партизанами».
В этом деле находится сообщение от 26 июня 1942 года, записанное гестаповцами. Вот оно:
Доставленная Вера Воронцова, 1909 года рождения, проживающая в Загвоздке (Ленинградская ул., дом 10), заявила:
Я была арестована полевой жандармерией за воровство. Я украла одежду и белье. После допроса я хочу дать сведения о партизанах.
Один мужчина по имени Иван имеет связь с партизанской группой. Партизанские группы создаются здесь, в Гатчине, а потом отправляются.
Мужчина по имени Сергей тоже знает о группе. Его часто вызывают в лес, очевидно к партизанам, которых он называет своими людьми.
Дочь продавца мороженого водила Ивана и Сергея в Загвоздку к одной женщине, которая имеет связь с Ленинградом.
Однажды, когда сбрасывались бомбы, Иван сказал мне: это моя работа. Другой мужчина, по имени Николай, хорошо знает об этих делах. Он торгует на рынке часами, живет в Марьенбурге.
Кроме того, моей сестре Гале Воронцовой точно известно местонахождение партизанского лагеря. Об этом она знает от Сергея.
Вот с чего начала Воронцова. Она предала своего знакомого — Сергея Ивановича Степанова, с которым давно встречалась. Она пошла на очередное свидание со Степановым в парк, зная, что за ней следит гестапо, и ни о чем даже не пыталась намекнуть ему. Больше его никто не видел. Потом она показала на рынке гестаповцам Александрова. Указала дом, в котором проживал Максимков. Степанов, Максимков и Александров 27 июня 1942 года были арестованы.
Но Воронцова не только выдавала врагу своих товарищей и знакомых. Она изобличала их в патриотической деятельности, принимала участие в задержании, участвовала в очных ставках с Максимковым, со своей родной сестрой Веселовой-Лычевой и другими. В трофейных документах говорится о том, что Воронцову гестаповцы помещали в камеры к арестованным, чтобы она доносила обо всех разговорах, и эти разговоры немцы фиксировали.
Долго велось следствие. Разыскивались свидетели, родственники погибших. Они сообщали о Воронцовой все новые и новые сведения.
Свидетель Игорь Иванович Кузьмин показал, что он и его двоюродный братишка находились в камере гестапо, когда туда были доставлены участники патриотической группы. Сразу после этого туда вошла женщина в сопровождении офицера. Эту женщину Кузьмин лично знал — это была Воронцова. Сидевший с ним в камере заключенный Иван, увидев ее, крикнул: «Предательница!»— и плюнул в лицо. Воронцова сразу же убежала, а арестованных гитлеровцы стали избивать. После того как Иван пришел в себя от побоев, он сказал: «Ребята! Запомните эту женщину. Это — предательница, Верка Воронцова».
Эти слова были завещанием Ивана Максимкова гатчинцам, всем советским людям — запомнить предательницу и в будущем призвать к ответу.
30 июня 1942 года молодые подпольщики были казнены гестаповцами. Их было двадцать пять: Сергей Степанов, Александра Дрынкина, Надежда Федорова, Иван Максимков, Николай Александров, Игорь Иванов…
Фамилии всех двадцати пяти казненных перечислены в другом трофейном документе: в спецдонесении Зейделя на имя фон Шухмана, где прямо названо имя человека, выдавшего их. Имя это — Воронцова.
…Так постепенно из документов складывался образ уже не просто пособника, а предателя, на совести которого жизнь по крайней мере двадцати пяти казненных комсомольцев. Ленинградские чекисты начали розыск Воронцовой. Думали, что она объявится где-то здесь, где жила до войны. Но ее не было. Узнали, что она ушла с оккупантами. А это значит, что они ее взяли с собой, предоставили ей транспорт и все необходимое, чтобы успеть бежать. Нашли свидетеля — Надежду Ивановну Троицкую, которая показала, что из Гатчины ехала в Вильнюс вместе с Воронцовой, и та хвастала, как ловко она выслеживала советских партизан.
Показаниями свидетелей из Вильнюса было установлено, что, прибыв в Вильнюс, Воронцова по собственной инициативе явилась в карательные органы врага и предложила свои услуги, после чего вновь стала продолжать преступную деятельность. В Вильнюсе гестаповцы вскоре обратили внимание на особое усердие Воронцовой. Учитывая ее заслуги перед ними, выделили ей новую комнату по улице Стршуне, дом 7, причем немцы сами перевезли вещи Воронцовой, отремонтировали рамы и пол.
Поселившись в доме, Воронцова начала с того, что сразу донесла, что один из ее соседей, Григорий Яцук, поддерживает связь с советскими военнопленными. В доме тут же были произведены аресты и обыски.
С тех пор и вплоть до 1963 года велось документирование по делу Воронцовой. Появлялись новые материалы, новые свидетели. Не было нигде только самой Воронцовой. Конечно, она могла уйти с гитлеровцами, ее могло вообще уже не быть в живых. Могла она и скрыться где-нибудь у родных. Решили разузнать поподробнее о ближайших родственниках. И вот что выяснилось…
Отец, Воронцов Николай Иванович, общественно полезным трудом не занимался. Пять раз его судили за спекуляции и кражи. Имел четыре привода в милицию. Последний раз был осужден в 1937 году к девяти годам лишения свободы. Скончался в местах заключения. Среди преступного мира был известен под кличкой Колька-черт.
Муж Воронцовой, Кубарев Василий Яковлевич, вор-рецидивист, неоднократно судимый. В 1936 году привлекался к уголовной ответственности за ограбление… С 1924 по 1937 год его судили шесть раз. Кроме того, семь раз подвергался приводам в милицию за кражи, мошенничества и подлоги…
И вот тут-то одному из следователей пришла мысль: а не пошла ли по стопам отца и мужа и сама Воронцова? Тем более что гитлеровцы ведь арестовали ее вначале за воровство. Решили проверить тюрьмы, исправительно-трудовые колонии. И оказалось…
Еще в 1935 году ее судили за спекуляцию водкой. По суду лишена родительских прав. Почти всю сознательную жизнь не занималась общественно полезным трудом — именно поэтому и не было нигде ни одной ее трудовой книжки. А в послевоенный период Воронцову судили шесть раз. Начиная с 1949 года ее приговорили к лишению свободы в общей сложности на тридцать восемь лет!
Там, в исправительно-трудовой колонии, ее и обнаружили. Надежное убежище нашла себе Воронцова: будучи изолированной от общества за воровство, сумела скрыть от него главное свое преступление — измену Родине, предательство советских людей.
Требование государственного обвинителя В. Боговского «навсегда вычеркнуть Воронцову из списков граждан нашей Родины, применив в отношении ее смертную казнь», основывалось не только на полной доказанности состава тяжелейшего преступления против Родины и народа, но и на единодушном требовании советских людей, присылавших в суд, в печать, в Управление КГБ письма с сотнями подписей, в которых было одно требование: «Смерть предателю!»