— Наделало слякоти, елки-палки, — Серега старательно вытер ноги о затоптанный мешок под порогом. — А то думали, уже лето вам.
С улицы донеслась замысловатая ругань — матерился кладовщик Тихоныч. Забористые присловья он присовокуплял к каждой второй фразе, но сейчас, судя по тону, не ради красного словца, а от большого расстройства.
— Не вздышет. С чего бы? — лениво сказал Серега.
Мы вышли на крыльцо. Размахивая руками и безутишно ругаясь, с берега к конторе шел Тихоныч. Скуластое небритое лицо его выражало крайнее возмущение. Старик он был заполошный, с ним постоянно что-нибудь приключалось.
— Лодку угнали детдомовцы окаянные, — сообщил он, переводя дух. — Я еще давеча заметил, как они возле нее шараборились, да невдомек, что сбегать удумали. А сейчас хватился — лодки нет, растуды их. Они это, след никуда не денешь. Чтоб у них глаза повылазили, чтоб им…
— Почему же ты греби не прибрал? — спросил Серега.
— В амбаре греби. Так скотине безрогой на что они? Отпихнулись от берега, и плыви по течению.
— Считаешь, обратно в детдом?
— Знамо, туда. Здесь же робить надо, а там за так кормят, растуды их…
Лодка для колхоза представляла большую ценность. На ней ездили на покос, перевозили за реку телят и овец, на ней возили зерно на мельницу. Без лодки было никак невозможно.
— Далеко не уплыли, — сказал Серега. — У меня обласок у омута спрятан, сейчас мы с Димкой напрямки рванем, а им плесами дотуда часа два добираться. Как раз должны их там перестренуть. Айда, Дим.
— Ружьишко возьмите попугать варнаков, — вдогонку крикнул Тихоныч.
Полями до омута было километра полтора. Запыхавшись от бега, мы стащили в лог утлый Серегин облас и, цепляясь за полузатопленный тальник, подтянулись к холодной, неприветливой реке.
— Вот они, субчики, — шепнул Серега, раздвигая ветки. — Так и знал — вовремя поспеем.
Там, где стрежь пригибала дрожащие от напора воды талы, по течению плыла наша лодка. Пышкин, подобрав в корме ноги, подгребал палкой, а рыжий парнишка сидел к нам спиной и, жестикулируя, что-то рассказывал.
— А ну, давай к берегу! — гаркнул Серега. — Ишь, паразиты!
Вздрогнув, рыжий обернулся, увидел нас и заплакал, размазывая рукавом слезы. Пышкин перестал грести. Лицо его еще больше посерело, и сам он весь как-то съежился.
— К берегу заворачивайте, кому сказано, елки-палки!
Пышкин неумело принялся загребать, но лодку уже проносило мимо.
— Черт непутевый, — выругался Серега. — Самим придется.
— Вывалят они нас, — хрипло шепнул я, направляя верткий обласок наперерез.
— Запросто, — сквозь зубы ответил Серега, и откашлявшись, скомандовал: — Руки вверх! Выше!
Мальчишки подняли мокрые ладони. Отпущенная Пышкиным кривая палка закачалась на волнах. Ухватившись за борт, Серега перевалился в лодку. Обласок зачерпнул воды, и я перебрался вслед за Серегой, мокрый по пояс.
— Можете опустить лапы, — разрешил Серега. — Да не реви ты, конопатый…
Лодку изрядно пронесло и, гребя одним веслом, мы с трудом подбились к талам. Забрав перепачканные матрасовки со скарбом, сникшие детдомовцы вылезли на берег.
— Бить будем? — спросил Серега.
Я оттащил обласок подальше от воды, а лодку крепко привязал к накренившейся талине.
— Да ну их…
Детдомовцы уныло шагали перед нами, вытаскивая ботинки из вязкой глины. Я не видел их лиц, только понурые спины и торчащие из воротников худые шеи.
— Какие-то они… Вроде как старички, — тихо сказал Серега, глядя на худые фигурки.
Мне стало их жаль. У меня тоже пять лет уже не было ни отца, ни матери.
— Обождите, — окликнул я. — Давайте сюда мешки.
Мальчишки остановились и опустили на землю матрасовки.
— Мы с Гринькой чужого не брали. Здесь моя чашка, одеяло. Вот…
Пышкин хотел развязать мешок.
— Да не показывай ты свое барахло. Помочь хочу.
Я забрал его матрасовку. Серега взял мешок у рыжего:
— Ну, ты… Кавказский пленник.
— Читали такую книжку? — спросил я.
Пышкин хмуро кивнул.
— То-то. Топайте, Жилин и Костылин.
Детдомовцы чуть приободрились и зашагали веселей.
Если осенью от ложки воды на земле ведро грязи, то весной наберется лишь ложка грязи после ведра воды. Весеннее солнышко сушит быстро, и весь день пашня за деревней струила дрожащее марево. Через день работать в поле стали с утра до одиннадцати вечера, с двумя перерывами для отдыха тяглу и людям. Но все же дело подавалось не так споро, как хотелось Арсентию Васильевичу. Чтобы скорее отсеяться, попробовали было боронить на коровах, однако к ярму приучили только одну комолую Пестрянку. Остальные коровы кидались с боронами из стороны в сторону или ложились на землю и жалобно мычали. Бабы жалели их и выпрягали.