Страшно подумать, что у неё больше нет дома. Перед глазами так и стоит фруктовый сад, кузница… Отец! Да может ли быть, что она никогда не услышит отцовского голоса!
Вращая мотовило и разматывая пряжу, Каталина неотступно вспоминала родной дом, отца… Вспомнился и Янош. Там, в «Журавлиных полях», — как давно это было! — она провожала его, а он уезжал неведомо куда; всё притихло в тот вечерний час, даже широкие листья подорожника сникли, будто разделяя с ней грусть разлуки… И только равномерный стук кузнечного молота напоминал, что всё идёт своим чередом, что жизнь не останавливается ни на миг, что вслед за погасшей вечерней зарёй займётся завтра новая, рассветная. Кузнечный молот в руках отца отбивал частые, весёлые удары… Но что это?
Разрезая нависшую тишину, могучий густой набат возвестил тревогу.
Колоколу собора Святого Сте́фана, самому большому в Вене, ответили с колоколен других церквей. Многоголосый звон, тревожа и волнуя сердца, слился в единый, мощный призыв.
Ткачихи одна за другой оставили станки, кинулись кто к окну, кто на улицу.
Вышла, остановилась у ворот и Каталина.
Гул приближающейся толпы слился с беспокойным звоном колоколов.
Вот промчались мимо Каталины какие-то люди. Потом ещё и ещё…
— Куда вы бежите?
— К вокзалу!.. К Северному вокзалу! — ответили Каталине сразу несколько человек и пробежали, не останавливаясь, дальше.
Возбуждение улицы непрерывно росло, толпы становились гуще, возгласы грознее.
— На виселицу военного министра!
— Гренадеры не тронутся с места! А тронутся — не пропустим!
Каталина стояла в раздумье, не присоединяясь к потоку людей, нёсшемуся мимо. С тех пор как она перебралась в столицу Австрии, ей пришлось не раз быть свидетельницей того, как венцы поднимались против несправедливости. Неужто опять прольётся кровь?
А люди всё бегут мимо, кричат:
— Мосты ломают!
— Правильно делают!
— Зачем ломать?
— Кто сказал — зачем?
— Я сказал…
— Ну и дурак!..
— По шее хочешь, болван! Не знаешь разве: гренадеры батальона Рихтера отказались выйти из казарм.
— Вот это здорово! Ура, значит, гренадерам!
— Вокзал занят гвардейцами!
— И студенты туда двинулись… с артиллерией.
— Студенты пошли! Студенты!
Каталина шагнула вперёд. Её первая мысль была о Франце. Он должен быть там.
С тех пор как в мартовские дни не имевший политического опыта студент волей толпы стал её вожаком, прошло много времени. Студенты в Вене были немалой силой. Теперь Франц был одним из сознательных руководителей венского студенчества. Командир одного из отрядов академического легиона, Франц был всегда в первых рядах борцов за свободу.
Майские дни… Венцы выходят на улицу, требуя пересмотра конституции, которая не дала народу обещанных прав. Оружия мало. И Франц первый начинает ломать свинцовые переплёты окон университетской столовой. Из этого свинца рабочие льют пули.
Конец августа… Снова демонстрация. На этот раз — из-за расценок, установленных министром общественных работ Шва́рцером. Когда процессия, во главе которой шёл Франц, подверглась обстрелу «чёрно-жёлтых»[56], Франц не дрогнул, организовал вооружённый отпор и удержал ряды демонстрантов… Вот и сейчас Франц где-нибудь здесь, в студенческих отрядах.
— Каталина!
Перед девушкой выросла фигура старого ткача.
Карл Мюллер укоризненно сказал:
— Вся Вена поднялась на защиту твоей родины, а ты стоишь сложа руки!.. Иль ты не знаешь, что убийца твоего отца, граф Фения, казнён за измену? Господин Франц приходил, но не застал тебя.
Каталина безмолвно схватила ткача за руку и вместе с ним влилась в толпу. Карл рассказал ей, что произошло. Венгры разбили армию Елашича, он отступил с остатками своих войск и перешёл австрийскую границу. Военный министр граф Латур отдал приказ венскому гарнизону выступить на подмогу Елашичу. Однако несколько гренадерских полков отказались выйти из казарм. Большинство же воинских частей послушно направились к Северному вокзалу, чтобы отбыть на венгерский фронт. Для того чтобы их задержать, на улицу вышли национальные гвардейцы, студенческий легион и рабочие. Все спешат к вокзалу.
Каталина была потрясена. Казнили Фению!.. Она рванулась, увлекая за собой Карла. Продвигаться вперёд становилось с каждой минутой всё труднее, а вскоре толпа и вовсе застыла на месте. Кавалерия, высланная для подавления восставших, заградила подходы к мосту через Дунайский канал.
— Переждём. Сейчас тут не пройти, — сказал Карл. Он устал и тяжело дышал.
— Я попытаюсь! — И Каталина стала пробираться вперёд.
Северный вокзал и прилегающие улицы были запружены народом. Часть железнодорожного моста разрушена, рельсы выворочены, провода перерезаны. Восставшие сорвали доски с мостового настила, чтобы солдаты не перебрались на другую сторону Дунайского канала. Гренадерские части, которые не примкнули к народу, стояли, прижатые толпой к самой набережной.
Каталина протиснулась сквозь толпу и упёрлась в стену солдат.
— Пропустите меня! Мне очень нужно!
— Но вам не пройти, фрейлейн…
— Я пройду! — воскликнула Каталина и стала пролагать себе путь через ряды солдат.
Голос девушки звучал так властно, что гренадеры невольно расступились перед ней, и скоро она очутилась у моста. Увидев под ногами зияющие пролёты, она на мгновение задержалась, но тут же шагнула вперёд и ступила на балку. Первый отчаянный шаг был сделан, Каталина уже не думала об опасности. Путь был один: вперёд! Не отрывая глаз от балки, Каталина осторожно переставляла ноги, постепенно ускоряя шаг.
Столпившиеся на набережной люди громко поощряли девушку. Когда же она пробежала по балкам оставшееся расстояние и ступила на землю, все так и ахнули.
Но в ту же минуту с Вокзальной площади донеслись шумные возгласы. Каталина устремилась туда и увидела, что посреди площади на возвышении из бочек стоит Франц. Он был в костюме офицера Академического легиона. Длинный тёмный карбонарский плащ прикрывал серый студенческий сюртук. Широкополую шляпу украшало чёрное страусовое перо. Конец драгунской сабли, прицепленной к поясу, волочился по земле. Засунутый за чёрный лакированный пояс, торчал пистолет.
— Нас обманули и предали, — говорил Франц. — Мы были так наивны, что принимали всерьёз заверения правительства о том, что конституция будет свято соблюдаться. До сегодняшнего дня и я верил, что выступления хорватов — дело рук Елашича, что он действует вопреки воле императора. Но всё оказалось обманом. Из Пешта прибыл курьер, и вот что он привёз! — Франц потряс в воздухе пакетом. — Граф Фения и военный министр Латур в союзе с Елашичем договорились задушить свободу, которую мы добыли вместе с мадьярами. Венгерский военно-полевой суд приговорил к смерти изменника Фению. Теперь очередь за его сообщниками. Вы видите, они сбросили маски и действуют открыто… Разбитый Елашич укрылся со своими войсками в Австрии.
Толпа загудела:
— Измена!
— К ответу Латура!
— За решётку Елашича!
Каталина не вслушивалась в эти гневные выкрики. Она неотрывно глядела на Франца, ловила каждое его слово.
— Австрийский двор устраивает тайные заговоры, натравливает славян против их братьев мадьяр. Руками наших солдат душат революцию в Италии и Чехии[57]. Виндишгрец залил кровью Чехию и теперь спешит из Праги сюда, чтобы вместе с Елашичем обрушиться на мадьяр. Неужели мы будем молчать, дожидаясь, пока австрийский двор…
56
Императорские войска называли «чёрно-жёлтыми» потому, что национальный флаг Австрии состоял из чёрной и жёлтой полос.
57
Австрийское правительство посылало своих солдат для усмирения восставших в отдельных провинциях Италии и в Чехии. В Чехии своей жестокостью отличился командовавший австрийскими войсками Виндишгрец, в Италии — фельдмаршал Радецкий.