Словно отвечая Францу, раздался первый ружейный залп, за ним второй, третий. Это по приказу Латура генерал-майор Бреди без всякого предупреждения открыл огонь по безоружной толпе.
Толпа зашевелилась. Крики: «Стреляют! “Чёрно-жёлтые” стреляют!» — пронеслись по толпе.
Стоны первых жертв, жестокость и предательство «чёрно-жёлтых» офицеров привели народ в ярость. Хлынувшие со всех сторон люди атаковали солдат, захватили пушки, повернули их и стали стрелять по противнику. Бросив орудия, солдаты под натиском восставших обратились в беспорядочное бегство.
Услышав выстрелы, Каталина заметалась. Кругом стонали раненые. Не рассуждая, она бросилась навстречу пулям. На земле лежала раненая женщина. Каталина поспешила к ней на помощь и с трудом приподняла её. Пожилой мужчина отбросил в сторону зонтик, который держал раскрытым и подбежал к Каталине. Ни о чём не сговариваясь, они вместе понесли пострадавшую.
Было трудно протиснуться сквозь ряды повстанцев. Каждый толчок причинял раненой мучительную боль. Двое рабочих сменили обессилевших добровольцев, подняли женщину над головами людей и понесли её на вытянутых вверх руках.
Каталина вернулась на ту же улицу, чтобы оказать помощь другим раненым. Навстречу ей из-за угла вышли два студента-легионера. Они поддерживали залитого кровью раненого. Это был Франц.
Он увидел Каталину и, превозмогая боль, через силу произнёс:
— Като! Я жив… — и попытался улыбнуться.
— Франц! Франц! — вскричала Каталина.
Но до сознания Франца уже не дошли её слова. Его ноги становились всё менее послушными, голова склонилась набок. Легионеры сплели руки, посадили на них Франца и понесли. Он был настолько слаб, что не мог обхватить шею своих товарищей Каталина подняла с земли упавшую шляпу и пошла рядом, поддерживая запрокинутую голову студента. У самого входа в здание, где уже разместился перевязочный пункт, Франц совсем лишился чувств.
Повсюду на скамьях, на столах, на полу лежали раненые. Около них хлопотали люди. Появились врачи, перевязочные материалы. Подоспевший военный врач с помощью легионеров снял с Франца плащ и окровавленный сюртук. Пуля застряла в груди. Врач перевязал рану.
— Положение серьёзное. Скорее в больницу.
— Может быть, отвезти его к нам? Мы живём здесь неподалёку. — Каталина умоляюще смотрела на врача.
— Мы отвезём его в больницу. Вы приходитесь ему родственницей, фрейлейн?
— Нет, мы друзья. Он живёт в одном доме с нами.
— К сожалению, фрейлейн, рана серьёзная. Без операции, и немедленной, не обойтись!
Взяв сюртук, шляпу и пистолет Франца, Каталина последовала за носилками, на которых лежал Франц, прикрытый плащом.
Когда носилки осторожно переложили на повозку, Каталина робко попросила санитара:
— Разрешите мне сопровождать раненого.
— Нет, фрейлейн, поверьте — в этом нет необходимости. Мы отвезём его в больницу на Баварской улице. Приходите завтра справиться о его состоянии. До свиданья, фрейлейн, не беспокойтесь. Всё, что надо, будет сделано.
Каталина склонилась над Францем. В лице ни кровинки. Глаза закрыты. Она едва преодолела искушение коснуться губами его высокого гладкого лба.
Повозка тронулась. Каталина инстинктивно протянула к отъезжающим окровавленные вещи Франца, но, спохватившись, что они ему сейчас не нужны, застыла на месте.
Проходивший мимо совсем ещё молодой солдат посмотрел на Каталину, перевёл взгляд на пистолет в её руках, улыбнулся во весь рот и крикнул:
— Что же это ты, красавица, сражаться собралась, а пистолет держишь, словно грудного ребёнка!
Каталина шарахнулась от солдата и метнула на него сердитый взгляд.
Между тем перестрелка прекратилась. Национальная гвардия предместий присоединилась к восставшим и вместе со студенческим легионом заставила гренадеров сдаться. Часть их батальонов и «чёрно-жёлтые» отряды национальной гвардии покинули город. Остальные солдаты, побросав оружие, братались с мирными гражданами. «Венгры воюют против Елашича, а не против императора. Венгры наши братья! Мы не будем в них стрелять!» — говорили они, проклиная своих командиров, которые успели скрыться. Раненых развезли по госпиталям и домам. На поле боя осталось лежать лишь тело убитого генерал-майора Гуго фон Бреди, первого, кто открыл огонь по восставшим.
Опьянённая победой толпа хлынула ко дворцу, чтобы просить императора предать суду барона Латура и разоружить войска Елашича. Легионеры и национальные гвардейцы шли впереди, а капитулировавшие гренадеры — посредине. За рядами гвардейцев солдаты везли трофеи дня: две пушки, шляпу и саблю генерала фон Бреди. В этот день венцы отбили ещё две пушки, но их сбросили в Дунай во время ожесточённой схватки.
С каждой минутой шествие становилось всё более внушительным. В него непрерывно вливались новые отряды рабочих, вооружённых ружьями, отобранными у гренадеров. Присоединились и крестьяне из окрестных деревень — у них в руках были лопаты, мотыги, серпы и косы.
Ещё не успели дойти до дворца, как стало известно, что император со своей свитой бежал в Ольмютц. Это переполнило чашу. Толпа ворвалась в здание военного министерства с криком:
— Смерть Латуру!
Предупреждённый своими помощниками, Латур спрятался в подвале, где хранились мешки с мукой.
Но ему не удалось укрыться.
— Ищите крысу там, где ей положено быть: в подвале! — издеваясь, крикнул какой-то подмастерье.
— Латур в подвале!
— Ищите в подвале!
Несколько человек бросились в подвал и извлекли оттуда выпачканного в муке министра.
Приговор возмущённой толпы был беспощаден:
— Смерть Латуру!
— Смерть!
— На фонарь!
Упиравшегося Латура подтащили к уличному фонарю. Кто-то выстрелил в него в упор. Под крики возбуждённой толпы труп Латура вздёрнули на фонарь.
— Поделом ему! Так будет и с другими! — кричали венские женщины.
Но Латур был тут же забыт. Кто-то крикнул:
— К арсеналу! За оружием!
И восставшие двинулись к арсеналу, охранявшемуся «чёрно-жёлтыми» гвардейцами. Осада арсенала продолжалась до утра, когда пришло известие, что капитулировал весь гарнизон города.
Кованые двери арсенала раскрылись, хранившееся там оружие разобрали повстанцы. Они захватили тридцать тысяч ружей и большие запасы патронов. Некоторым достались алебарды, бердыши и старинные крепостные самопалы. Хоть не все умели ими пользоваться, зато они придавали их владельцам грозный, воинственный вид. Кому не хватило ружья, тот засовывал за пояс нож, кинжал или пистолет и уже не чувствовал себя безоружным.
Покинувшие столицу «чёрно-жёлтые» войска отходили за черту города, к Бельведеру и замку Шварценберг, на соединение с войсками Елашича.
Вена полностью перешла в руки восставшего народа. Аристократы, крупные промышленники и вожди реакционных партий последовали за бежавшим из столицы императором, торопясь покинуть город. Через городские ворота непрерывным потоком потянулись богатые упряжки с беглецами и их ценным имуществом, пароходы отплывали из Вены переполненные пассажирами.
Каталина не стала дожидаться утра, а тут же пошла в больницу. Каждого выходившего оттуда санитара она расспрашивала, известно ли что-нибудь о Франце Калише. Но неизменно слышала один и тот же ответ: «Много их нынче привезли, принимали, не спрашивая, кто и откуда. Завтра разберутся, перепишут всех. А сегодня где там!»
Так прождала она до поздней ночи. Улицы уже затихли, когда она вернулась домой. Осторожно открыв дверь, она вошла в кухню. Ощупью отыскала стол, положила сюртук и шляпу Франца. Спрятала пистолет. Засветила керосиновую лампу, висевшую на стене. Налила в таз воды и стала замывать пятна крови на сюртуке. Во внутреннем кармане рука Каталины нащупала какой-то твёрдый предмет. Она осторожно вынула небольшой бумажник и медальон. Ей не часто приходилось видеть такие вещи: на золотой крышке были выгравированы две сплетённые в пожатии руки — мужская и женская. Каталина поворачивала медальон со всех сторон и случайно нажала пружинку затвора. Медальон раскрылся. Девушка вздрогнула от неожиданности. Под миниатюрным, портретом госпожи Калиш, у золотого ободочка лежала знакомая красная бусинка. Да, да, та самая бусинка…