— Своло-чи-и-и!!! — зарычал курсант, с трудом приподнялся и открыл огонь по фашистам.
Смирнов успел дать всего пару неприцельных очередей, а потом получил пулю, которая разнесла ему череп. Однако самое главное он совершил — в машине, которую Иван уничтожил, находился верховный канцлер Третьего Рейха Адольф Гитлер и история пошла по иному пути…
Курсант, чье бездыханное тело валялось на обочине дороги, конечно же, не мог знать, что фюрер прилетел в Борисов на совещание с генералами Вермахта. Именно здесь, в Борисове, должно было решиться, в каком направлении двинется германский стальной каток. И если генералы Вермахта: Шмундт, Бок, Гот и Хойзингер; хотели продолжения наступления на Москву, рейхсканцлер был настроен иначе. Гитлер собирался распылить силы для наступления по нескольким направлениям: на Москву, Ленинград, Украину и Крым.
Впрочем, совещание не состоялось. Партийные функционеры НСДАП в Берлине начали делить кресло покойного Адольфа и на некоторое время военачальники оказались предоставлены сами себе. Война продолжалась, и генералы приняли решение сконцентрировать основные силы на Московском направлении.
Что же касательно выборов нового рейхсканцлера, спустя четыре дня, сумев обойти Геббельса и Геринга, им стал личный секретарь покойного фюрера и начальник Партийной канцелярии НСДАП Мартин Борман.
1
Крадущейся мягкой походкой старшина Захаров прошел мимо и остановился. Кряжистый и крепкий, природный ловкий вояка и потомок пластунов, он пытался понять, где я спрятался, и застать меня врасплох. Но старшина ничего не заметил. Это хорошо.
— Андрий! — с заметным малороссийским акцентом окликнул меня Захаров и покрутил головой.
Тишина. Я молчал.
— Красноармеец Погиба! — снова, на этот раз командным тоном, позвал старшина.
— Здесь! — я отодвинул в сторону куст, за которым прятался, и выполз из-под упавшего старого ствола, под которым была глубокая промоина.
Старшина усмехнулся и кивнул:
— Добре сховался.
Когда мы были одни, Захаров обращался ко мне по-свойски, как земляк. Он на пятнадцать лет старше, половину жизни в армии, участник Гражданской войны и прошел Финскую. Но главное — мы земляки. Он родом с Кубани, и я оттуда. Правда, он на родине лет десять уже не бывал, и его семья проживала в Подмосковье, а я детдомовский с Катеринодара, то есть с Краснодара.
— Ну как тут, спокойно? — не выходя в поле, Захаров кивнул в сторону Боброво, которое было занято немцами.
— Спокойно, — подтвердил я.
— Плохо, — сказал он.
Месяц назад я мог задать ему резонный вопрос — что плохого в тишине. А сейчас промолчал. За спиной уже есть боевой опыт, бои за Смоленск и выход из окружения. На войне учишься быстро и я усвоил одну простую истину — если на передовой тишина, значит, противник готовит наступление и копит силы, а возможно, нас уже обходят, и скоро мы в очередной раз окажемся в котле. Уж лучше пусть немцы стреляют.
— Сидай, Андрий, — старшина присел под дерево и положил на колени автомат ППД.
Я разместился с ним рядом и поставив между ног карабин Мосина образца 38-го года. После чего спросил старшину:
— Иваныч, новости есть?
Он пожал плечами:
— Нет. Только сводку вчерашнюю повторяли.
— И что в сводке?
— Наши войска ведут ожесточенные бои на Смоленском, Кексгольмском, Коростенском и Белоцерковском направлениях. На остальных участках бои разведывательного характера. Корабли Балтийского флота потопили один и повредили два торпедных катера противника. Летчики сбили сколько-то самолетов и сколько-то потеряли.
— Понятно… — протянул я.
Сидим. Молчим. Каждый думает о своем. Но неожиданно Захаров задает новый вопрос:
— Андрий, а ты точно своих родичей не помнишь?
Эта тема, которую старшина за полгода поднимал несколько раз, мне неприятна. Не люблю ворошить прошлое, от этого сразу приходила тоска. Однако я ответил:
— Не помню. Меня в детдом в тридцать втором году привезли, в декабре, как раз перед Новым Годом. Я уже доходил, от голода разум помутился. Десять лет мне тогда исполнилось. Помню только, что в станице жил. Хата была. Двор большой. Потом стрельба какая-то. Дальше детдом и завод, пока в армию не призвали.
— А лица родителей?
— Нет. Все, словно в тумане.
— А станица, говоришь, Уманская?
— Так в документах записано. Ты же сам их видел, Иваныч. Раньше называлась Уманская. Потом переименовали в Ленинградскую.
— И что, в станицу после детдома не ездил?