Таким образом, бархатные революции проходят три развилки в области принятия решений, причем каждый раз принимают не то решение, на которое рассчитывают окружающие:
• в соревновании официальные СМИ – кухонные разговоры побеждают кухонные разговоры, что, собственно, и было в прошлом, когда распадался Советский Союз;
• в столкновении в качестве целей вестернизация – условная «советизация» побеждает вестернизация, что вновь подтверждается однотипными примерами из прошлого времен перестройки;
• в конфликте принятия решения властью силовой – несиловой варианты побеждает несиловое решение.
Первые две дилеммы можно еще рассмотреть как канал коммуникации населения и содержание этой коммуникации. Выигрыш кухонных коммуникаций говорит о том, что возникает следующий дополнительный набор вопросов на будущее: как его наполнять содержанием, как в этом случае ведется обработка информации. Понятно, что это будет более эмоционально окрашенные процессы, в то время как официальные СМИ тяготеют к рационализации этих процессов, то есть налицо явное несовпадение.
Что касается роли внешнего влияния, то США и Россия были одинаково активны на территории Украины, хотя и реализовывали это влияние с помощью разного инструментария, так что этот фактор можно считать взаимно нейтрализующим. Активность несомненно была, но она шла по разным направлениям.
Революция предполагает выход на улицы масс населения. Бархатные революции пользуются телевизионной картинкой-мультипликатором, но все равно они нуждаются в населении. Поэтому возникает потребность в процессах перетягивания легитимизации от власти к оппозиции. Этот процесс строится на следующем:
• обвинение власти и соответствующего отторжения населения от власти;
• идентификации населения и оппозиции.
Эти процессы могут идти достаточно долго. Выборы предоставляют естественную временную точку для активации революционных действий, поскольку представляют собой «товар двойного предназначения», весь инструментарий которых легко переходит от избирательным к революционным стратегиям, тем более, что в большом объеме эти действия совпадают.
Население может выходить на улицы не только по идейным, но и по финансовым соображениям. Например, российские протесты оцениваются по шкале, в соответствии с которой один студент может получить 200 рублей за полтора часа участия [20]. Те или иные цифры постоянно возникают в случае всех цветных революций.
На сегодня активность украинского населения вернулась в норму. «Пятый канал» также возвратился к «дореволюционному» уровню зрительских симпатий. Леся Ставицкая проанализировала вербальную стилистику эмоционального напряжения оранжевой революции [21]. Но это также уже история. Эмоции и проблемы перекинулись на другие государства, в первую очередь Россию и Казахстан. Более того, Россия делает парадоксальный вывод по поводу постсоветского пространства: «невозможность образования в современных условиях здесь (да и нигде в мире) самостоятельного, полноценно суверенного государства. Ни одного, за исключением, быть может, России» [22].
В свою очередь Глеб Павловский повторяет слова, которые были слышны в Грузии, Украине, Киргизии до наступления революционных событий: «России не грозит то, что было в Грузии или в Украине. Хотя, может быть, наши угрозы, наши опасности не меньше, чем опасности Грузии и Украины. Наверное, наши опасности в чем-то, может быть, больше» [23]. Те же слова слышны сегодня и в Казахстане. Однако поскольку, как мы видим, программа революции предполагает предварительное успокоение властей, то даже аргументация против с новыми вариациями не снимает принципиального отторжения самой идеи. Ведь жизнь часто идет впереди слов.
Модест Колеров увидел в движущей силе перестройки средний класс – инженерно-технических работников. Все это привело к активным антигорбачевским настроениям: «Перестройка запустила механизм смуты, который никто не хотел анализировать, питалась надеждой на социальную мобильность: жить достойно, но не работать адекватно. Этот внутренний фактор – основа рукотворных цветных революций. Надо думать о последствиях реформ. А не просто совершать сделку власти с оппозицией» [24].
Каждая последующая революция сегодня является продолжением предыдущей: «Оказался запущен механизм резонанса. Каждый новый переворот демонстрирует, что возможна победа над все более сильным противником. Но победа не абстрактной рафинированной оппозиции – а победа движения масс над государственной машиной. Как говорил герой одного фильма: «Оказывается – можно! Оказывается, с самого начала было можно!» [25]. Революциям подвластны все новые и новые вершины.