— Боже мой, конечно, если вам так нравится.
И довольно смеется, будто он позволил себе галантную шутку. Жена? Это было бы забавно. Ведь Лоран говорил, что теперь она держит магазинчик. На пятнадцать лет моложе мужа… черноглазая брюнетка… да это она!
Валлас выходит из книжного магазина. Пройдя несколько метров, оказывается у перекрестка. Напротив красный щит: «Для рисования, для школьных занятий, для канцелярских работ…»
Здесь он вышел из трамвая перед обедом. Он снова идет по стрелке в направлении писчебумажного магазина «Виктор Гюго».
Глава четвертая
В самом низу, под прямым углом зрения, по поверхности воды бежит трос.
Если наклониться над парапетом, то видно, как он появляется под аркой — ровный и натянутый, как будто с палец толщиной; но расстояние обманывает, ведь сравнивать не с чем. Перекрученные жилы равномерно вращаются, создавая ощущение большой скорости. Оборотов пять в секунду?.. В действительности, это должна быть совсем небольшая скорость, скорость идущего быстром шагом человека — скорость буксира, который тащит вереницу барж по каналу.
За железным тросом вода — зеленоватая, непрозрачная, чуть волнующаяся в борозде уже далекого буксира.
Первая баржа еще не вышла из-под моста; трос так и бежит по поверхности воды, нельзя даже предположить, что он когда-нибудь кончится. Тем временем буксир достигает следующих мостков и, чтобы пройти под ними, начинает опускать трубу.
2— Даниэль был грустным человеком… Угрюмым и одиноким… Но он не мог покончить с собой — ни за что. Мы прожили вместе года два, в этом самом особняке на улице Землемеров (молодая женщина показывает рукой на восток — если только она не имеет в виду огромную фотографию, по ту сторону стенки на витрине), и ни разу он не обнаружил ни малейших признаков расстройства или сомнения. Не думайте, что это только с виду так: это спокойствие, оно выражало саму его природу.
— Вы только что говорили, что он был грустным.
— Да. Это не совсем подходящее слово. Он был не грустным… Веселым-то он точно не был: за садовой решеткой веселью не было места. Но и грусти тоже, так ведь? Не знаю даже, как вам сказать… Скучным. Тоже не то. Мне нравилось слушать его, когда он мне что-то объяснял… Нет, с ним было невыносимо жить, потому что чувствовалось, что он одинок, одинок, как никто. Он был одинок и не переживал из-за этого. Он не был создан для брака или какой-нибудь еще привязанности. У него не было друзей. В университете студенты с ума сходили от его лекций — а он даже не различал их в лицо… Почему он на мне женился?.. Я была очень молода и испытывала к этому более взрослому человеку какое-то восхищение; да все и восхищались вокруг меня. Меня воспитывал дядя, к которому время от времени Даниэль приходил на ужин… Не знаю, зачем я все это рассказываю вам, ведь вам совсем неинтересно.
— Что вы, — возражает Валлас. — Напротив, нам нужно знать, вероятна ли версия о самоубийстве; был ли у него мотив покончить с собой — или же он был таким человеком, которому и не нужны никакие мотивы.
— Ну, это нет! У него всегда находился мотив — даже в самых что ни есть мелочах. Если сразу его не было видно, потом становилось ясно, что мотив все-таки был, конкретный мотив, тщательно взвешенный мотив, который не оставлял в тени ни одного из аспектов проблемы. Даниэль ничего не делал, не решив все заранее, и его решения всегда были умными; и безоговорочными, само собой разумеется… Фантазии не хватало, если угодно, но до такой степени… Если и есть в чем его упрекнуть, так только в его достоинствах: ничего не сделает, не подумав, никогда не отступит от своего мнения, никогда не сделает ошибки.
— Все-таки его женитьба, если вам верить, была ошибкой.
— Да, конечно, в отношениях с людьми он мог ошибаться. Можно даже сказать, что только это он и делал — ошибался. Но все равно был прав: ошибался он лишь в том, что думал, что другие люди столь же благоразумны, как и он.
— Может, он испытывал какую-то горечь от этого непонимания?
— Вы не знаете людей такого типа. Их ничем не собьешь. Он точно знал, что он прав, и этого ему было достаточно. Если другие люди жили своими химерами, тем хуже для них.
— С годами он мог измениться, вы ведь с тех пор не виделись…