— У него такое лицо… Такой вид… как сказать… Что он в ложном положении.
— Чего ты хочешь? У него лицо немного измотанного врача, вот и все.
— Говорят…
— Ну да, говорят! К тому же это говорят обо всех гинекологах страны, или почти о всех. И потом, какая тут может быть связь.
— Да… конечно.
Молчание.
— Марша, скажи мне, тебе не хочется идти за этими бумагами?
— Да нет… нет. Конечно, я думаю, что это не совсем уж… безопасно.
— Для тебя безопасно. Я нарочно не стал просить кого-нибудь из группы. Тебе-то они не хотят никакого зла. Ты прекрасно знаешь, что они не убивают кого попало и когда попало. На протяжении вот уже девяти дней каждый день регулярно происходит убийство и каждый раз между семью и восемью вечера, как если бы они взяли за правило эту точность. Я вчерашняя жертва, и мое дело, как кажется, закрыто. На сегодня у них уже есть намеченная жертва, и очевидно, что это не ты — вероятно, даже не в этом городе. В конце концов, ты пойдешь ко мне среди бела дня, когда нечего бояться.
— Да, да… конечно.
— Пойдешь?
— Да, я пойду… чтобы оказать тебе услугу… ведь ты думаешь, что так надо… И я не хочу, чтобы казалось, что я работаю на вашу группу… Не то время, чтобы показывать, что я с вами заодно… Не так ли? Не забывай, что я никогда не был согласен с вами в главном… Заметь, что говорю это не для того, чтобы обеспечить себе защиту от… от этих… от этого…
Доктор слушает равномерное дыхание. Молодая женщина спит. Он вернется через час. Сейчас около восьми. Дюпон покинет клинику лишь в семь вечера, как он сказал. Почему он обратился к нему? Любой врач… Не повезло.
Семь вечера. Целый день. Почему всегда к нему обращаются в таких случаях? Отказаться? Ну нет, уже согласился. Опять он сделает все, что от него попросят. А потом? С тем типом у него не было выбора! Не хватало только этой истории.
Тот тип. От него не так легко отделаться. Подождать.
До семи часов.
Добрый Дюпон, всегда втравит друга в грязную историю! Марша находит, что это просто бесцеремонность; и еще требуется, чтобы он при этом был счастлив! А жена? Что ей, трудно туда сходить? У него было время с ней связаться; с ней или с кем угодно, до семи вечера еще уйма времени.
Уже собираясь выйти из маленькой белой палаты, он поворачивается к раненому:
— А твоя жена, она в курсе?
— Доктор сообщил ей письмом. Так лучше. Ты ведь знаешь, что мы уже давно не видимся. Она даже не придет взглянуть на «мои останки». Здесь все как нельзя лучше.
Эвелин. Чем она теперь занимается? Может, все-таки придет? Мертвые — это не в ее вкусе. Кто еще может попробовать? Но никто не будет знать, в какой клинике. Достаточно будет сказать, что не здесь. До семи часов вечера.
5Замечательно, коль скоро все они согласны. Комиссар Лоран закрывает папку и с удовлетворением кладет в левую стопку. Дело закрыто. Лично он не имеет никакого желания им заниматься.
Поиски, которые он уже организовал, ни к чему не привели. Было снято множество, причем довольно четких, отпечатков, оставленных повсюду как будто специально; они, наверное, принадлежат убийце, но они не зарегистрированы в огромной полицейской картотеке. Другие собранные материалы не дают ни одной зацепки. У осведомителей тоже ничего. Где искать, в таком случае? Маловероятно, чтобы убийца был из портовых или городских шаек: картотека сделана на совесть, да и осведомителей столько, что злоумышленнику не ускользнуть совсем уж из их сетей. Лоран знает это по долгому опыту. К этому моменту он уже точно бы что-нибудь знал.
Так что? Начинающий одиночка? Любитель? Сумасшедший? Но такие случаи наперечет; и потом любители всегда наследят. Разгадка, очевидно, в том, что тут мы имеем дело с человеком, который прибыл издалека исключительно для того, чтобы совершить это убийство, и который сразу же уехал. Все же, кажется, его работа сделана слишком гладко для того, чтобы не быть тщательно подготовленной…
В конце концов, когда центральный аппарат хочет все взять в свои руки, даже забрать тело жертвы до вскрытия, лучше не придумаешь. Пусть только не думают, что он собирается жаловаться. Для него все так, будто никакого преступления и не было. В сущности, если бы Дюпон сам наложил на себя руки, было бы то же самое. Отпечатки неизвестно чьи, и потом если ни одна живая душа не видела нападавшего…
Еще лучше: ничего не произошло! После самоубийства остается по крайней мере труп; а вот поди же ты, труп убрался, не позвав на помощь, и сверху просят не вмешиваться. Здорово!
Никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Уже и жертвы нет. Что до убийцы, то он с неба свалился и теперь уже, конечно, далеко, в пути, обратно на небо.
6