— У вас отличная квартира, — Саша огляделась по сторонам. — Только стиль почему-то казарменный. Здесь явно не хватает женской руки. Возьмите меня в домработницы. За жилье и харчи.
— Чепуха, — сказал вдруг Костя пьяным голосом. — Все, что вы тут болтаете, чепуха.
Бутылка с коньяком стояла под столом. Я посмотрел, она была почти пустая.
— Вот это номер, — удивилась Саша, — никогда не видела, чтобы шампанское так сильно бодрило. Костя, ты что?
Костя достал из-под стола почти пустую бутылку и широко улыбнулся.
— Все, — сказал он, — почти нету. Мне что-то так кисло сделалось, что я взял и наклюкался.
Напряжение вдруг совсем спало с него, и на лице его появилась какая-то умиротворенно-грустная улыбка.
— Идем танцевать!
— Нет, так не пойдет, — запротестовала Саша. — Или ты иди прими холодный душ и протрезвись, или мы тебя будем догонять. У вас есть еще коньяк?
— К сожалению, нет, — сказал папа, — последняя бутылка. Но есть выход из положения. Пусть Костя действительно примет освежающий душ, а мы в это время допьем остаток шампанского. Костя, ты примешь душ?
— Если Саша прикажет, я все могу принять. Могу цианистый калий принять. Могу меры принять. Ха-ха-ха! Острота в духе Родьки.
— Прикажите ему, Саша, — сказал папа.
— Иди прими душ, — сказала она. — И весь вечер будь умницей. Исполняй!
— С вдохновением, — рявкнул Костя, — с вдохновением. Сейчас все будет сделано. Руку!
Он взял Сашину руку, поцеловал ее и, сделав военный поворот кругом, строевым шагом пошел в ванную.
— Сейчас прибегут снизу, — сказал папа. — Достаточно уронить на пол ботинок, как сейчас же прибегают снизу.
— Сегодня не прибегут, — сказала Саша.
— Почему вы думаете?
— Потому, что я везучая.
— А вот уже идут, слышите?
— Это не к вам.
И действительно, шаги смолкли на нашей площадке, но стучать стали не к нам, а к соседям.
Мы все помолчали.
— Между прочим, я тоже везучий, — сказал папа.
— Но не такой, как я. Вы выигрываете по лотерейным билетам?
— Почти всегда.
— А я — всегда. Четыре авторучки и стиральная машина. А на бегах что делается. Я на лошадей даже не смотрю. Прямо по программке, как поставила, так и выиграла.
— Между прочим, у нас тоже есть бега, — сказал я.
— Это великолепно, — Саша обрадовалась. — Давайте сходим в это воскресенье.
— С удовольствием, — сказал папа.
— Только это твердо. Я за вами зайду. Костя! Костя, ты что там, утонул?
— Я вас игнорирую, — сказал Костя, выходя из ванной. — Я лучше вас всех.
— Конечно, — сказала Саша. — Идем танцевать.
Они пошли в большую комнату, а мы с папой остались на кухне.
— Между прочим, пьяный Костя мне больше нравится.
— Трезвый он тоже по-своему хорош. А как тебе она?
— По-моему, ничего!
— Много ты понимаешь, — сказал папа. — Собственно, я знаю только одну женщину, которую можно поставить рядом. Это знаешь кто?
— Ну?
— Твоя мама. Эх, жизнь! Ну, твое здоровье, шпингалет. Пошли посмотрим, как они танцуют.
И вот на следующий день с меня сняли мою обновку. Костя забрал брюки, папа — желтую рубашку.
Не могу сказать, что я очень страдал, но мне было как-то не по себе.
Целый вечер я сидел на кухне и перекладывал свои новые учебники. Все было такое красивое, такое чистое, особенно тетради.
«Надо быть аккуратней, — подумал я. — Сейчас все книжки и все тетрадки оберну бумагой и буду менять обертки каждые полмесяца».
Сколько я себя помню, всегда в начале учебного года мне приходят в голову подобные благородные мысли и мне хочется быть таким, как Костя. Вот он умеет быть аккуратным. Его книжки в конце учебного года выглядят даже новей, чем были вначале.
— Вот посмотри, — говорил он мне бывало. — «Химия». Ты же знаешь, как я не люблю химию. Но я беру в руки учебник, он чистый, приятный, и мне хочется его открыть. А если бы он был весь в кляксах, замызганный, как у тебя? Да я бы сроду не готовил уроки по химии.
— Да, да, — говорю я. — Теперь все будет по-другому.
Но терпения у меня хватает ненадолго.
— Папа, можно к тебе?
— Ты же видишь, я работаю.
— Сделай перерыв, а то у тебя будет переутомление.
— Ну хорошо, — говорит папа, — только свари мне кофе.
— Это который раз сегодня?
— Первый, первый! Тоже мне контролер-общественник.
Я иду на кухню и ставлю воду.
Вот уже две недели папа все вечера просиживает за столом. Иногда я просыпаюсь в два часа ночи и слышу, как трещит арифмометр. Он что-то пишет, чертит, считает, и кружка кофе всегда стоит у него на столе. Иногда слышно, как папа поет «Бригантину». Это значит, что у него что-то получилось. Но «Бригантину» он поет редко. Чаще уже поздно вечером он зовет меня к себе и, расставляя шахматы, начинает жаловаться.