Выбрать главу

Одной из особенностей французской империи было поощрение национализма в районах Европы, подчиненных французским армиям и сборщикам налогов. Наибольшее значение получили националистические доктрины, разработанные в это время немецкими романтиками. Главный акцент они делали на этническую принадлежность и на язык как на основные определяющие элементы идентичности сообщества. Поначалу скорее культурные, чем политические, эти доктрины никогда не были демократическими. Единство, а не конституционная демократия, рассматривалось как неотъемлемая черта нации. Тем не менее этнический национализм по своей сути являлся популистским: истинным носителем аутентичной национальной культуры было крестьянство, сохранившее свои обычаи, фольклорную музыку и диалекты – другими словами, свою национальную индивидуальность. Вкупе с наследием 1789 года эти доктрины поддерживали растущую веру в то, что лояльность государству, определяемому этнически, является для гражданина основой его идентичности и что для максимальной реализации своего потенциала государство должно быть предельно самостоятельным.

Для империи такие веяния были смертельно опасны. Каждый король и аристократ оказывался перед угрозой народного суверенитета. Но правитель этнически однородного государства имел лучшие шансы пойти на компромиссы с национализмом, удержать трон и сохранить королевство неразделенным. Впрочем, дело было не только в этом. Автократ или даже аристократия могли править этнически разными народами, прикрываясь теми же разговорами о божественном предназначении, наследственном праве или культурном превосходстве, которые вполне работали, когда нужно было подвести законную базу под управление народами одной с ними этнической принадлежности. Но демократическое суверенное национальное государство может оправдать свое правление другими народами только доктринами о расовом превосходстве. Конечно, на первом этапе империалистическая держава может доказывать, что она выполняет образовательную миссию для отсталых народов, еще не способных управлять собой самостоятельно. Но этот аргумент не мог поддерживаться бесконечно, особенно если империя серьезно относилась к просвещению подчиненных народов. Дело осложнялась тем, что Британия, Франция и Нидерланды были при этом и ведущими демократиями среди колониальных держав, В двух мировых войнах они определяли свою позицию как защиту демократии, а в 1939-1945 годах еще и как отрицание расизма. В утверждении Джеймса Мэйэл-ла31: «Ахиллесовой пятой либеральной империи были… выжидательная позиция и политические ценности, на которых базировался сам либерализм. Другими словами, все, что они могли, это стараться выиграть время», – есть зерно истины.

В течение некоторого времени правители этих империй еще могли убеждать сами себя, что националистские доктрины и движения, угрожающие империям в Европе, не коснутся колоний. Даже в 1897 году Альфред Мэхэн при всей своей симпатии к британскому империализму, подобно Бальтасару, начал видеть угрожающую надпись на стене, касающуюся британского правления в Индии. «Хотя возможность возобновления прежних беспорядков исключена, в сегодняшней Индии под благотворным, но иностранным управлением появляются очевидные признаки беспокойства и брожения политических умов, желание получить большее поле деятельности для местных кадров; и несмотря на то, что это разумное и осознающее преимущества западной цивилизации движение представляется менее опасным, чем недавний мятеж, оно грозит огромными переменами в будущем».