В пару движений ладоней он разровнял небольшую площадку, а потом когтем, выдвинувшимся из мягкой подушечки, не прибегая к дополнительным приспособления, схематически начертил ойрскую фигуру — вид со спины и схематическое расположение линий-полос на ней.
— Примерно так. Если поведёшь криво, я почувствую и поправлю.
Нимало не смущаясь, Тлаог скинул свои нехитрые одёжки, удобно устроился на ближайшей кочке и раскупорил склянки. В нос ударил резкий спиртовой запах. Короткие толстые пальцы ловко удерживали кисть, то и дело обмакивая её то в одну, то в другую баночку походного шаманского набора, Тларг привычными, автоматическими движениями наносил боевую раскраску. Боевую в прямом смысле этого слова. Шерил подозревала, что при помощи этой странной магии можно не только «прятаться». Кстати…
— Кстати, не объяснишь, что именно вчера было?
— Летучий патруль Тёмной империи.
— Нет, я не о них, а о том, что такое ты вчера делал. Как так можно спрятаться? Ты же светился, как горящий факел — видно должно было быть издалека.
— А, вот ты о чём, — он закончил линию лихим завитком и вновь потянулся к флакону со снадобьем, — У них в днище обзорных окон нет, они не смотрят. Они рассылают импульсы страха и ловят отклик и вот именно от этого нужно прикрываться.
— Не логично. Зачем делать так сложно, если можно просто. Зачем ловить какие-то там отклики, если можно просто посмотреть.
— Откуда мне знать? Только если мы не защищаемся своей магией, нас ловят, а если — да, то нет.
Шерил нахмурилась, пытаясь переварить это заявление. Пошарив в сумке, она захрустела сочной мякотью прихваченного вчера по дороге водоплода.
— А вот ещё интересно: ты мне сейчас в двух словах объяснил, что происходит и чего нужно опасаться, а когда это делала Ойсеррин, я ничего понять не могла.
— Потому, что я рассказал о внешней стороне дела, — он на мгновение прервал роспись и кинул на неё любопытный взгляд, — а она вникает и передаёт суть.
— Понятно, — ещё один хрустящий кусочек отправился внутрь. — Тогда может быть, так же по простому расскажешь, что за свет и тьма такие?
— Магия, влияющая на чувства. Про Ияннорир, то есть Светлую империю, известно, что носителями этой магии является особая каста магов, Сиятельных, а откуда та же сила взялась в Гегейргон никто не знает. Никто из нас. Светлые-то уже наверное давно выяснили.
И раз уж у провожатого было такое разговорчивое настроение (а то он до сих пор, чуть не двое суток, молчал бука букой) Шерил принялась расспрашивать его о правилах жизни в обеих империях, и о том, как существуют ойрские Роды. Узнала много интересного, а потом пришла очередь и ей браться за кисточки.
Детская песенка-бормоталка помогала ей сосредоточиться на нанесении нательной росписи. Получалось вроде бы красиво, хотя ей до жути непривычно было не видеть результаты своего творчества — соки горьких трав, не раз упоминавшиеся Ойсеррин, были почти прозрачными и видимых следов на шерсти не оставляли. В песенке было много куплетов, таких же не слишком «умных» и не особенно отличающихся друг от друга по смыслу, зато способствующие твёрдости руки и чёткости линий. Эх, будь она художником, а не менестрелем, эти знаки получили бы ещё и дополнительную силу. Вспомнить хотя бы Эзру Вайо — художника со специализацией по нательной росписи, с которой они пять лет подряд отучились в одном классе. Она создавала такие орнаменты, что даже такая бездарь как Шерил могла заклинать практически наравне с Алишером. Правда, побаловавшись этим пару неделек, она отказалась от использования заёмной силы, несерьёзно это, да и неправильно. Всё равно, что всю жизнь костылями пользоваться вместо того, чтобы ходить на собственных ногах.
— Что за язык? — Тларгу надоело молчать.
— Мой родной, — охотно отозвалась Шерил.
— И в далёких местах на таком говорят? — спросил он с доброжелательным любопытством.
— В далёких, в слишком далёких.
Вот только что, кажется, она была расслаблена и даже спокойна, но этих последних слов оказалось достаточно, чтобы пробить её сдержанность: в груди у Шерил что-то сжалось, горло перехватило, а из глаз хлынули слёзы. Словно рухнула сдерживающая их плотина. В сознании принялись тесниться образы родных и близких, оставленных на далёкой родине, с необычайной скоростью сменяющие один другого, а сердце полоснуло острой болью осознания собственного одиночества.