Долго ждать не пришлось. Таисия едва успела накрыть на стол, когда во дворе стукнула калитка. Витим вошел в дом подобный грозовой туче, но хмурость слетела с лица, когда он увидел Никиту. Братья обнялись. Таисия любовалась парнями. Витим старше и выше. Вырос, возмужал с той поры, как приехал в Киев, потемнел русый волос, голубоватые глаза набрали серости, материнская родинка под нижней губой, только справа, спряталась за молодой бородкой. Такие молодцы бередят девичьи сердца, не дают спокойно уснуть: красив, темнобров, широк плечами, тонок станом. И не только станом, но и руками, и длинными пальцами, в которых и силы-то вроде бы и нет, но Таисия знала: сила есть и ловкость, для труда и битвы. В Никите силы не меньше, сын плотный, крепконогий, не в отца, и волосы перемешались, русые мужнины и ее каштановые. От той смеси получилась у мальчика на голове темно-рыжая копна. Зато глаза у Никиты серые, Мечеславовы, и взгляд его, и голос с возрастом на отцов стал похож. Говорить начнет, а у Таисии сердце колотится, будто Мечеслав воскрес. Никита в сравнении с Витимом не красавец, но для матери свое чадо всегда милее. Подошла, обняла обоих:
– Будет вам тискаться, садитесь за стол.
Стол манил пшенной кашей, приправленной маслом, хлебушком, свежими огурцами, солеными грибами и квасом. Сели, поели, заговорили о деле. Таисия мешать не стала, засобиралась к соседям за медом, позвала и Надежу. Никита дождался, когда женщины выйдут во двор, рассказал о своих злоключениях; о ранах обмолвился вскользь, как о пустяке. В конце речи попросил у Витима помощи.
– Надо, не мешкая, поведать людям о смерти Бориса. Помоги дружинников Владимира поднять и народ киевский против Святополка. Надобно ему и его прихвостням ответить за злодейство, содеянное над Борисом и ростовской дружиной.
Витим молчал, думал, приглаживал русые усы. Ведь и он хотел идти с Борисом на половцев, но было повеление Владимира – сторожу в поход не брать. И то верно – город без защиты оставлять нельзя, не раз случалось, когда дружина из Киева уходила, а враг приходил. К тому же Таисии с Надежей в хозяйстве мужские руки нужны, и пристройка требовала доделок. Видать, уберег господь, иначе лежал бы сейчас бездыханным вместе с дружинниками князя Бориса у реки Альты… Думал об одном, начал с другого:
– Ишь, какой прыткий. Скажи спасибо, что жив остался. Матушка извелась вся. Слава богу, сберег тебя. А о деле вот что скажу. Ты кого поднимать собрался? Нет больше дружины Владимира: кто к Святославу Древлянскому ушел, кто к Ярославу в Новгород, кто к Глебу, иных варяг Гилли в Царьград позвал…
– Уж не тот ли Гилли, племянник батюшкиного сотоварища Орма, о котором он сказывал?
– Он самый. К нам в дом наведывался. От греков приплыл в дружину царьградского владетеля Василия воинов набирать от варягов, из Русской земли, киевлян тоже. Только не много охотников ныне нашлось в ромейское государство плыть, больше к Святополку подались. Торопша тоже у него… Что дружинники, немало бояр под его руку встали: и воевода Олег Волчий Хвост с ним, и Анастас Корсунянин – настоятель Десятинной церкви. Лисой крутится возле Святополка, вину заглаживает. Ведь не без его помощи туровского князя отец в темницу посадил.
– Вестимо, он прежде предал греков и помог князю Владимиру град Корсунь взять, а ныне забыл, что Бориса наставлял и великое княжение ему прочил.
– То верно, греку не впервой личину менять. Предал раз, предал второй, придет срок – предаст и третий.
– А что киевляне?
– Киевлян новый князь нашел чем прельстить: кого обещаниями, кого щедростью привлек, а кто и без того смирился. Среди них такие, кому вера греческая словно кость в горле. Эти надеются на Святополка, ждут возвращения старых богов. Есть средь знати малость тех, кто не прочь латинян приветить. Не зря покойный латинский священник Рейнберн, которого Святополк прежде вместе с женой из Польши привез, тайно склонял киевлян к своей вере. Иным же просто спокойствие нужно. Всякий свою выгоду ищет.