Выбрать главу
второй половины XX века, наша гордость и краса – «У нас была великая эпоха», «Подросток Савенко», «Молодой негодяй», «Дневник неудачника», «Это я, Эдичка» - результат именно этого действия. Речь не об отторжении политических систем и прочей плохо перепревающей в вечность пошлости, - речь об отторжении народов. В самой известной, тысячекратно ставившейся Лимонову в вину сцене из «Эдички» - яростного секса с черным парнем на нью-йоркском пустыре – вся эротика подчинена идеологии. Это не столько секс, сколько метафора: в вашем поганом, продажном, скурвившемся на бабле, мертвом Нью-Йорке, где твоя женщина ради бабок легко уходит к другому, - единственный, кому Эдди-бэби с ножом за голенищем может отдать и подарить себя, так вот этот черный преступный парень. Потому что он тут единственный, кто Эдички достоин. Потому что он единственный, кто тут живой. Секс – это ведь высшая степень жизни, разве нет? И в «харьковской трилогии», от «Эпохи» до «Неудачника», та же внутренняя пружина: типа, я предпочитаю время Сталина, потому что то время было временем настоящих жизней и смертей. «А приехали на бронемашине, и она у дверей пыхтит, и пулеметы торчат грубо во все стороны. И водитель, между прочим, из Бразилии». А у вас тут – что? Совок на хрущевско-брежневской вдовьей пенсии? Пока Лимонов умел писать романы, он не умел любить народы, среди которых существовал. «Великая эпоха», кстати, долго была на русском полностью не издана: сцены детского секса посредством карандаша существовали лишь во французской редакции, хотя смысл их ровно в том же, в чем и в негре на пустыре. Детская сексуальность важна и реальна, а вы боитесь про нее даже вспомнить и упомянуть. Лимонов не боялся писать про существенное. Лимонов как писатель действительно был велик, пока не вернулся в постсоветскую Россию в 1991-м. Потому что тут он принял свой народ. Высшее достижение Лимонова возвратных в Россию времен – это не книги, одна другой публицистичнее, назидательней, слабей и беспомощней, эдакий «Филипок идет в школу», - но создание им НБП, национал-большевистской партии, а также газеты «Лимонка». Это вызывало общее недоумение: как так, как можно оправдывать большевизм и нацизм, с их горами трупов?! Но, как разумно заметил Дмитрий Быков, у молодых есть право быть против просто потому, что они молодые. А Лимонов был в России чуть не единственным, кто позволял молодым реализовать это имманентное право. Молодых нацболов распихивали по тюрьмам. Понемногу стареющий Лимонов оставался на свободе под защитой имени. Ему это – то, что других сажают, а его нет – опять ставили в вину. Он вины справедливо не признавал, поскольку видел в посадках вину государства (и не видел – близоруко – вины народа). Когда его самого посадили в 2001-м (потому что не сажать уже было нельзя, он реально затевал вооруженный госпереворот в пограничном Казахстане, но это были еще времена молодого, еще вегетарианского Путина, и отсидел он в итоге «двушечку»), Лимонов сразу связался с издателем и запретил «Эдичку» переиздавать. Потому что понятно было, что делают в русской тюрьме с тем мужчиной, кто за метафору сосет член черным парням в Нью-Йорке. Это было окончательным предательством по отношению к литературе. И Жан Жене, положим, так бы не поступил. Но это не было никаким предательством Лимонова по отношению к самому себе. Ведь по возвращению в Россию он не уставал повторять, что он больше не писатель, что он никакой не писатель: считайте его только политиком. То есть он окончательно смирился, принял, подчинился правилам русского народа. Это собственно, и есть подлинная дата смерти и подростка Савенко, и Эдуарда Лимонова, за которой не следует уже ничего, что бы нас пронзало, вонзало и вштыривало солнечной шпагой прямо в сердце: запредельной искренностью, маргинальной отвагой, солнечным подростковым откровенным слогом, на фоне которого все комментирующие слова дряхлы. Дальше были молодые подруги, единственный черный костюм от Armani, телохранитель, съемная квартира в Денежном переулке, желание сохранить юным и стройным тело, все более тусклеющие слова, все более немощная надежда прислониться к государственной силе – а где вы видели другую мудрость у старости? Но он успел сделать – зафиксировать, записать – самое для нас ценное. И сейчас юные, молодые, зрелые, всякие набрасывают на его смерть, как венки на кладбищенский холм, такие искренние – Эдичкой спровоцированные - чувства. Ткнешь в телеграм – и кто-то уже про него пишет: «Желчный. Завистливый. Ранимый. Маргинальный. Слабый. Жаждавший успеха. Добившийся успеха. Суетный. Ненастоящий. Придумавший себя. Недооцененный. Податливый, как тряпичная кукла. Но внутри определенно какой-то стержень. Цепкий к жизни. Труженик. Смешной. Беззащитный. Неприятный. Отталкивающий. Талантливый. Мастер слова. Часто меткий». Другой бы всю жизнь отдал за один такой букет над своей могилой. У нас был великий Лимонов.