Выбрать главу

От неожиданности дона Карлота издает булькающий звук, но тут же берет себя в руки.

— Да-да! — с жаром продолжает Мадалена. — Поэтому у них, в коммунистических странах, всегда темно!!! Они живут за Железной Занавеской!!! Дышать у них почти нечем, и воздух выдают по карточкам!

Доне Карлоте уже все равно — по карточкам, так по карточкам. Совершенно без сил она полулежит в кресле, мечтая только об одном — не расхохотаться в голос.

— А по ночам, — увлекшись повествованием, Мадалена даже не замечает, что происходит с доной Карлотой — они приоткрывают занавеску и ПОДГЛЯДЫВАЮТ ЗА НАМИ!!! И это страшный секрет! Если коммунисты узнают, что я вам это рассказала, они нас обеих порежут на мелкие кусочки!

Дона Карлота не выдерживает и разражается совершенно неаристократическим хохотом. Мадалена обиженно замолкает. В этот момент что-то легонько касается ее плеча, и толстушка испуганно взвизгивает.

— Я только хотела спросить, не нужно ли еще чего-нибудь, — лицо Франсишки, как обычно, непроницаемо, но в глубине ее маленьких тусклых глах Мадалене внезапно мерещится угроза.

* * *

— Барышня! — Алешандра Суареш, теряя терпение, пытается привлечь внимание продавщицы. — Барышня! Вы мне взвесите кусок этой колбасы, или я должна здесь стоять до завтра?!

— Одну минуточку, — на туповатом лице продавщицы — смесь сосредоточенности и безмятежности. — Вам какой? Вот этой, жирненькой?

— Да, пожалуйста, — кивает Алешандра. — А скажите мне, дона… дона… — Алешандра, сощурившись, читает имя, написанное на маленькой табличке. — Скажите мне, дона Франсишка, вот эта ветчина, которая лежит рядом с колбасой, она тоже жирная?

— Нет-нет, что вы! — обижается продавщица. — Ни капли жира! Чудесная, практически диетическая ветчинка из мяса индейки!

— Тогда взвесьте мне, пожалуйста, и ее тоже.

— Хорошо. — Франсишка бросает на весы бледно-розовый брусок ветчины и поворачивается к Алешандре. — Вам так завернуть, — неожиданно сипло спрашивает она, облизывая губы дрожащим языком, — или, может, порезать? Я бы порезала. На кусочки, а?

©Лея Любомирская, 2005

Лея Любомирская

Габи

Капнуть гелем на губку — нанести при помощи губки гель на плитку — подождать две минуты — стереть теплой влажной тряпочкой.

Капнуть—нанести—подождать—стереть.

Капнуть—нанести—подождать—стереть.

Габи моет кухню.

У Габи генеральная уборка.

Капнуть—нанести—подождать—стереть.

Прополоскать тряпочку.

Отжать.

Капнуть—нанести—подождать—стереть.

Выложенные белой плиткой стены уже сияют так, что больно глазам.

Но Габи не останавливается.

Капнуть—нанести—подождать—стереть.

Больше всего на свете Габи любит чистоту.

Чистота делает ее счастливой.

Поэтому у Габи каждый день — генеральная уборка.

Капнуть—нанести—подождать—стереть.

Чистота нестерпимо пахнет хлоркой.

Габи всегда покупает самый едучий гель.

Едучий гель с хлоркой — залог чистоты.

Капнуть—нанести—подождать—стереть.

В углу за холодильником, забившись в большой декоративный тапок, тихо плачет маленькая полуслепая собачка.

У собачки аллергия на хлорную чистоту.

От нее у собачки клочьями вылезает шерсть.

От сияния стен у собачки слезятся глаза.

Она бы сбежала, собачка, но она прикована.

Тонкая злая цепочка идет от ошейника к начищенному до блеска крюку в сияющей белой стене.

Собачка прячется в тапок и там еле слышно скулит.

В декабре ее повезут усыплять.

Капнуть—нанести—подождать—стереть.

Габи ползает на четвереньках от плитки к плитке.

Выложенный белыми плитами пол сияет не хуже стен.

Габи останавливается у порога.

Не торопясь, встает.

Окидывает кухню гордым взглядом.

Потом решительно подходит к сияющей белоснежной стене.

Достает из кармана черный маркер.

Рисует кривую многоногую козявку.

Подписывает под ней:

“Педру, ты — подлый таракан!”

Если и завтра Педру не купит ей шубу, Габи перережет себе вены. И будет лежать на полу, пачкая кровью белые плиты. И будет пахнуть хлоркой, и собачка будет тихо плакать в углу. И пусть теперь уже Педру сам осваивает эту науку.

Капнуть—нанести—подождать—стереть

©Лея Любомирская, 2005

Лея Любомирская

Алешандра

Если народу в автобусе немного, Алешандра сумку в багаж не сдает. Забирается в самый конец салона, усаживается в уголок и ставит ее на соседнее сиденье — отгораживается. Потом приваливается к окну, втягивает замерзшие руки под форменную накидку, благонравно складывает их на коленях и закрывает глаза.

Хорошо, если получится сразу уснуть. Тогда можно спокойно проспать до самой Эворы. Если не получится, придется все три часа таращиться в темное окно и воевать с руками.

Алешандра уже наловчилась усыплять себя в автобусе. Она тихонько покачивается в такт движению и бормочет себе под нос что-нибудь ритмичное — какой-нибудь стишок или песенку. Детскую или революционную. Ни в коем случае не про любовь. Песни про любовь никак не подходят в качестве колыбельной. Они не усыпляют.

Больше всего Алешандре нравятся всякие бессмыслицы. Помощница Габи по дому, Наташа, с утра как раз научила ее одной русской скороговорке. Сказала — она про Алешандру. Алешандра по-русски скороговорку не запомнила, сплошные “шшшшшшшшш” и “ссссссссс”. Зато запомнила перевод. И теперь бормочет тихонько: Шла Шана по дороге и сосала сухую круглую печенюшку с дыркой… Шла Шана по дороге…

Со стороны Алешандра в накидке напоминает подтаявший сугроб. Пилотка съехала набок, шея ушла в плечи, глаза закрыты, только губы шевелятся: Шла Шана по дороге и сосала сухую круглую печенюшку с дыркой.

Алешандра засыпает и радуется этому во сне. Кажется, на этот раз обошлось. В автобусе хорошо. Уютно покачивает. Вот только ноги что-то замерзли…

— Ша-на, — звучит у Алешандры в голове прерывающийся шепот Аны-Риты, — а ты мастурбируешь, когда у тебя мерзнут ноги?

Алешандра вздрагивает и просыпается. Не обошлось.

Руки, сложенные на коленях, оживают. Левая мертвой хваткой вцепляется в правую. Алешандра зажмуривается и принимается торопливо бормотать русскую скороговорку.

— Шлаааааааа Шана по дороге, — почти поет она, убаюкивая ненавистные руки, — шлаааааааа Шааааааана по дороооооооооге…

Но теперь уже пой, не пой, не поможет. Правая рука высвободилась из жестких тисков левой и играет с застежкой форменных брюк. Левая тщетно пытается ее остановить. Наконец правой надоедает борьба, и она решительно расстегивает взвизгнувшую молнию.

— Это не я, — отстраненно думает Алешандра, пока резвые холодные пальчики трогают, щекочут и теребят. — Это не я, это другая Шана. А я иду по дороге. Я иду по дороге и сосу сухую круглую печенюшку.

Эта сухая печенюшка почему-то беспокоит Алешандру даже больше, чем неуправляемые руки.

В ней есть что-то неправильное, неритмичное. Как-то она по-другому называется, Наташа говорила утром, но Алешандра забыла.

— Шла Шана по дороге и сосала печенюшку, — бормочет Алешандра. Ей сейчас кажется, что если она вспомнит правильное слово, ей удастся раз и навсегда усмирить проклятые руки. И она повторяет и повторяет осточертевшую скороговорку.

— Шла Шана по дороге и сосала печенюшку. Печенюшку. Шана сосала печенюшку. Шла Шана и сосала…

Внезапно в сознании всплывает странное слово “сушка”. Алешандра пробует его на вкус и от облегчения открывает глаза. Она вспомнила. Шла Шана по дороге и сосала сушку!

В ту же секунду Алешандру волной накрывает стыдный, мутный, но восхитительный оргазм.

©Лея Любомирская, 2005

Лея Любомирская

Малютка