Выбрать главу

Декламация всякого дурашливого бреда — лучший способ сбить образы.

В последнее время это мне не помогает.

* * *

Я работал по одному садисту, который убивал детей. Просто убивал. Его радовал сам момент смерти, ему нравилось наблюдать за их ужасом и медленно угасающими жизнями. Множество маньяков, которых я выслеживал, в глубине души осознавали, что они такое, боялись своих действий после того, как их совершали, они придумывали себе сотни оправданий, винили в своих психозах кого угодно. Внутри них постоянно шла борьба человека и зверя, сидящего внутри, и зверь неизменно побеждал, а когда он, насытившись, забирался в свое логово, человек пытался придумать, почему он позволяет зверю побеждать.

Этот был не таким. В его сознании я ни разу не увидел хоть какой-то крупицы раскаяния.

Время было названо неделю назад. Всю неделю мы топтались на месте — я никак не мог ни за что уцепиться. И не только я, весь отдел не мог уловить ни одной эмоции, относящейся к делу. Но, когда оставались считаные часы, меня вдруг прорвало.

Меня проткнули штыком и бросили умирать где-то в лесу. Я не умею останавливать кровь, а даже если бы и умел — мне очень, очень страшно и больно. Как будто вокруг меня что-то лопнуло, — в ушах звенит, движения заторможены. Я вижу машину. Красный «Ховер XI2», не могу разобрать номера. Я не знаю, зачем я сел в эту машину, вспоминать не буду, мне не до того, потому что страшно и впервые в жизни приходит понимание — это конец. Я умираю. И умру.

Становится очень обидно и жалко. Себя, родителей. Друзей. Но настолько ослаб, что не вижу их лиц.

Хотя тому мне, который наблюдает за мной, это очень бы помогло.

Я, наверное, о чем-то мечтал и чего-то хотел, но сейчас чувствую только жажду. Идти не могу из-за страшной слабости.

Голова кружится, я падаю и выключаюсь. Но даже тогда мне очень больно.

— Это лес, — говорю вслух. — Это будет лес.

Подробно описываю вслух все, что я вижу. Теперь надо переброситься на владельца «XI2». Это обычно очень просто — я-жертва вижу убийцу, но не могу увидеть лица. Я знаю, что он питается моим страхом, поэтому перебросить контакт очень легко.

Теперь я с восторгом наблюдаю за мальчишкой, медленно угасающим на моих глазах. Его одежда пропитана кровью, а лицо какое-то по-особенному тупое — он пытается что-то сообразить, но у него ничего не получается из-за потери крови. Он уже мертв, но почему-то двигается. Это смешно, приятно и немножко, самую чуточку, трогательно. Жаль, что скоро он затихнет совсем.

Я узнаю этого мальчишку.

— Что вы делали, юнкер Матросов, там, в полярных снежных торосах? — четко и нараспев произношу вслух в кабинете. Надо сбить образ, но я не могу себя заставить. Это не помогает и уже не поможет. Не прекращая испытывать дикое, извращенное удовольствие от смерти мальчика, ору что-то бессвязное. Сознание пульсирует, смешивая отвращение, боль, ужас и сладкую истому в тошнотворный коктейль.

— Он включился, — слышу я встревоженный голос и хочу убить того, кто это говорит.

Вот бы он был маленьким и беззащитным.

Вот тогда бы точно убил.

— Только не сейчас, Господи, только не сейчас. У нас почти не осталось времени.

Сейчас и всегда. Мне больно. Мне хорошо. Мне страшно.

Я падаю на пол. Меня рвет.

Три мои «я» объединяются — и я понимаю лишь одно: я убил Дэнни, и мне было хорошо. И простить себя за это я не смогу никогда.

Через несколько дней я пришел в сознание. Отключение сознания — хороший защитный механизм.

Еще через пару дней я перестал думать о самоубийстве. Успокоительные уколы, капельницы. Плохо помню. Какие-то звонки, люди.

Потом я начал разговаривать. Мне постоянно задавали вопросы: «Как тебя зовут?», «Год рождения?», «Где живешь? Можешь назвать точный адрес?». Я тогда не понимал, к чему все это, а потом дошло — врачи проверяли, работают ли у меня мозг и рассудок.

Через время я почти поправился и начал узнавать людей.

Это было кстати — нужно было опознать Дэнни.

Я видел, как этот урод его зарезал. Еще я понимал, что потом было вскрытие и экспертиза, где моего Дэнни резали опять. Они там все ему внутри развалили, сволочи, потом в беспорядке накидали назад, я знаю, как происходит процесс вскрытия.

Его накрыли простыней, когда я подтвердил, что это он. Дэнни лежал на металлическом столе в холодном морге. Мне показалось, что ему неприятно так лежать и что он простудится.

Потом я долго курил во дворе, ни о чем не думая.

Потом неожиданно расплакался.

Я живу, а он — нет. Я ненавижу себя за это. Он в холодной земле, и я в этом виноват. Именно я его убил. Это моя высшая мера наказания. Мое пожизненное заключение.

Я знаю, они после смерти становятся ангелами на небе.

Если это не так, я нахер там все разнесу.

В голове словно застрял раскаленный гвоздь. Он почему-то хочет выбраться наружу через правый висок. Ночью я уснул перед телевизором на диване в неудобной позе. Утром меня разбудил звонок. Днем и вечером меня ожидает мигрень. Хорошо бы пробраться в башку к тому парню и оставить мигрень ему. Пусть порадуется.

— И что мой Билли? — с трудом поднимаюсь на ноги.

— Джеральд Фицджеральд Фокс твой Билли. Да ничего особенного. Никаких фактов из биографии, связывающих его со взрывом.

— Фото, Хоббс.

— Уже отправил. Я сам пытался — глухо.

— Спасибо. Погляжу.

— Кельвин, поторопись. У нас очень мало времени.

— Если бы каждый раз, когда я это слышу, мне давали по доллару…

— …то ты бы сколотил состояние, бездарь. Давай, до связи.

— Пока.

Дружеские подколы. Как мило. Но Хоббс прав — времени и правда оставалось очень мало.

Когда я был моложе, мне помогала сосредоточиться музыка. Но музыку нет смысла слушать тихо, а слушать громко я уже не могу — наверное, постарел. И соседи не обрадуются джазу, во всю прыть несущемуся по тонким стенам современных домов.

Надо было смотреть фотографии.

Я открыл присланный Хоббсом архив, отправил фотографии на распечатку. Пока это сочетание нулей и единиц, любезно превращенных компьютером в картинку, — не годится.

Первая. Улыбающийся мальчишка в вязаном джемпере и галстуке. Счастье, немного разбавленное скукой от того, что приходится сидеть и позировать, нежелание выглядеть глупо на фото, стремление скорее покончить с этим и уйти. Безмятежное, безоблачное сознание. Все это в серых тонах мертвой энергетики, питающейся моим пси.

Я потерплю.

Вторая фотография. Сосредоточенный вид, футбольная форма с надписью через грудь «Билли Бой» — тем, кто придумывает названия для детских команд, надо, по-моему, лечиться. Зато понятно, почему контакт называл его Билли. Внутри мальчика на фото слились лихорадочная оценка ситуации, желание забить гол, азарт, толика стеснения и подражание жестам любимого форварда — все это немного нарочитое. Скорее всего, успел заметить, что его снимают.

И снова ничего, кроме мертвой серости.

— Давай, Джеральд Фицджеральд, помоги мне, — прошептал я.

Я взял третью фотографию, и меня словно пронзило тонкой иглой. Здесь все казалось нормальным: мальчик на фоне фонтана в центре города, там все фотографируются, — но вместо спокойной энергии воды его окутывала тень. Эта тень касалась его тонкими длинными пальцами, поглаживала по затылку и готовилась убивать. Мои губы невольно расползлись в злобной ухмылке предвкушающего удовольствие маньяка.

Билли, я тебя нашел.

Билли, Билли-бой, теперь ты мой. Я залпом выпью твои последние минуты.

А пока живи, ты должен успеть пожить. Это мой тебе подарок.

И в никуда. Небольшое разочарование и снова спокойствие. Пусть не я, пусть не так, пусть не качеством, а количеством. Но удивителен, Билли-бой. Было интересно наблюдать, как ты забрал с собой остальных.

С трудом отложив эту фотографию, я зажмурился.

Минуту просто смотрел в потолок, — но следовало вернуться к работе.

Следующая. Паренек уже был мертв, когда ее сделали. Он ходил, он дышал, он даже пытался играть и учиться, но все, кто хорошо знал его, могли заметить — Джеральд стал каким-то другим. Тень почти сожрала его, до смерти физической оболочки и освобождения души от обреченного тела оставались считаные дни. Он был энергетически уничтожен.