Королева молча показывала на утренний ледок за окном.
— Разве дворец не обогревается? — удивлялся Петр. — Запасемся дров, авось не замерзнем! А раньше-то ты как, милая?
— Я спала…
— Всю зиму?!
— Всю. Любовь весенняя меня пробуждала. Солнышко грело, ящерки отхаживали. А ты… Ты не такой. Но я попробую. Надо. Продержимся…
— Продержимся! — кричал возбужденно Золотарев, обнимал, целовал ее, и они снова летали, летали, летали…
Как-то показала Марфушка Петру камешек. Он лежал, прикрытый листиком, никем незамеченный, нетронутый. Королева приподняла его и достала прекрасный изумруд.
— Видал? — сказала она. — Здесь этого добра бери — не хочу. Да не нужно оно мне вовсе. Не к чему. Что я, Медная Баба, что ли? Всего-то племяшка ей. Но открывать тайны земные тоже умею. Могу и тебя научить. Если хочешь.
— Я… — замялся Золотарев. — Кроме тебя… Что мне еще надобно?!
— Ах, Петруша… Вижу, лукавишь!
— Нет, я…
— Надо смотреть по особенному, — объясняла Марфушка, не обращала на него внимания, — и делать вот так…
Показала она ему, что да как, понял все хорошо Золотарев, стал камешки собирать. Каждый день ходил, но недалече. Да и этого хватало — скоро во дворце целая гора образовалася всяких топазов, изумрудов, аметистов, рубинов, золотых самородков и протча.
— Но не показывайся людям, не то худо будет! — строго-настрого предупредила его королева, и Петр ее беспрекословно слушался.
Но однажды случилось непредвиденное. Отошел Золотарев дальше чем обычно, в сторону деревни, ибо в той стороне он стал находить прекрасные голубые сапфиры чистой воды, до того почти не имеющиеся в его коллекции. Вдруг видит — дева прекрасная бежит, волосы длинные, золотые, распущенные. А за ней — зверь невиданный, страшный гонится, погубить, сожрать грозится. Кинулся витязь наш, не долго думая, на зверя лютого, схватил его за шею и скрутил рогатую голову, развернув пасть его клыкастую, алчущую да зловонную аж за спину. Только совсем чуть-чуть успела бестия оцарапать Петра — пустяк, одним словом. Сдох тут же монстр. Возрадовалась дева, но засмущалась премного вида Петра царственного, да и убежала восвояси. Не стал Золотарев догонять ее, вспомнил строгий наказ Марфушки своей, потому и воротился скорее во дворец.
Но что это случилось с королевой ящерок?! Мрачнее тучи встретила она победителя, волосы растрепала, в бока руки уперла, а глазами молнии мечет.
— Зачем, зачем, — кричит, — ты это сделал? О, горе нам, горе! Говорила я, не показывайся никому! Нельзя было убивать бестию, и нельзя было в таком случае отпускать девчонку!
— Но, Марфушка… — пытался оправдаться Петр.
— Я не Марфушка, а Саламандра!
Вытянулась тут королева, хвост у ней чешуйчатый образовался, руки-ноги в перепончатые лапы превратились, голова уплощилась, глаза — словно блюдца, а язык стал черным, длинным, раздвоенным. Настоящая саламандра ростом с человека! Схватила она Золотарева и начала обматываться вокруг него, все более удушая.
— Зач-ч-чем, зач-ч-чем?! — громко шипела она, и из ее глаз градом лились слезы.
Испужался тут Петр премного, задыхаться стал, света белого невзвидел.
— Отпусти меня! — взмолился он. — Отпусти, Саламандра!
— Это плох-х-хо, плох-х-хо! — шипела Саламандра. — Но я прощ-щ-щаю пока тебя… Пока…
Отпустила она его, опять человечий облик приняла.
— Отныне пуще прежнего надобно за окрестностями следить, — говорит. — Лучше бы, конечно, уйти куда подальше, да нельзя сейчас, ох, нельзя! Не ко времени ты пришелся, не ко времени…
Отдышался Петр и ну прощения всякие просить, на колени падать, руки-ноги целовать. Холодна по началу была королева, да оттаяла постепенно, простила Золотарева.
— Только впредь, — говорит, — слушаться меня беспрекословно, ни шагу в сторону. Ибо рыцари на драконах прилететь могут — ох, беда тогда будет! Дворец тепереча на обособленном положении. А сейчас… Иди ко мне, милый, я хочу тебя…
Два дня прошли в спокойствии и согласии, только с того случая побаиваться стал Петр Марфушку, что-то надломилось в его душе. Вроде бы все как всегда, но чего-то перестало хватать, какая-то неуловимая тень пробежала между ними. В таких неземных, невообразимо прекрасных отношениях нашей пары наметилась маленькая, совсем незаметная трещинка, грозящая со временем перерасти в бездонную пропасть холода и отчуждения.
На третий день Золотарев пошел к святому источнику, расположенному неподалеку. Эту воду — чистую, ломящую первобытным холодом зубы королева любила принимать перед обедом для, как она говорила, «насыщения энергией космоса, пропущенной через магнитосферу Земли». Ее запасы во дворце кончились и, захватив пару серебряных амфор, незадолго до полудня Петр оказался у указанного пригорка, в основании которого и бил нужный ключ.