– Что еще за Артур? Какая тетя? Ты прав, плевать мне на туристов! – воскликнул мэр в запале, и в тот самый миг за окнами машины разлилась мелодия джаза: они снова въехали в город. – Пусть хоть каждую неделю дохнут, лишь бы на общем потоке не сказалось!
Франц крякнул. Так звучало удивление, которое заставило весь автомобиль увязнуть в тишине, пока Джек судорожно собирался с мыслями.
– Подождите минутку… – Франц вышел из ступора раньше всех. – А о чем мы сейчас говорим, а?
«О совершенно разных вещах», – понял Джек, и лицо мэра, поросшее щетиной, искривилось. Джеку не понравилась та улыбка, в которую вдруг сложился его пухлый обветренный рот. Все это время Винсент говорил об одном убийстве, а Джек – о другом. А значит…
– Как интересно получается, – протянул мэр, одергивая золотые запонки на рукавах его сатиновой рубашки, выглядывающей из-под пальто. Такое же золото плескалось в его глазах, приглушенное, словно залитое дорогим скотчем, бутылка с которым стояла в машине между сидений. Джеку было больно видеть, что глаза Розы могут смотреть на него с такой колючей насмешкой. – Неужели настал тот день, когда Джек Самайн чего‐то не знает о собственном городе? Разве такое вообще бывает? Ну и ну! Какой же ты после этого Тыквенный Король?
Джек услышал скрип, с которым пальцы Франца вонзились в кожаную обивку, и мягко повел рукой, незаметно его осаживая.
– Если речь идет не о мужчине по имени Артур Мор, которого убили сегодня в Темном районе возле кинотеатра «Плакальщица», – произнес он. – Тогда о ком?
– О пекаре из бакалейной лавки Самайнтауна, уроженце города во втором поколении, – ответил мэр без промедлений, и Джеку померещился треск, с каким разбивается снежный шар, встретившись с бетонной стеной. С таким же звуком Джек нарушал обещание, данное Розе на смертном одре. – Жена обнаружила его на их заднем дворе. Точнее, только его голову… А убийство горожан – страшное преступление! Оно должно караться соответствующе и быть немедленно предано огласке. Поэтому, если мы не хотим проблем…
Винсент сказал что‐то еще, но Джек перестал его слышать. Они с Францем переглянулись без слов, но красноречиво. Джек прочитал по его глазам то же самое, что отражалось сейчас в глазах его – тыквенных треугольных прорезях, где всколыхнулась тьма:
«Кто‐то еще убил сегодня, и это не мы».
2
Джимпи-джимпи ядовит, прямо как ее язык
Утром, когда Лора проснулась, Джек уже успел испечь вишневый клафути, Титания – выплакать все слезы по бывшему, а Франц – снова порезать вены в ванной.
Все это она узнала, только открыв глаза. Несмотря на то что «Крепость Джека» – так прозвал их дом Франц – насчитывала целых три этажа и имела толстые стены из коричневого камня, в ночной тиши дом будто превращался в картонную коробку. Лора не знала, что именно тому виной – ее чувствительные уши, привыкшие к толще воды, но не к воздуху, или же обыкновенное отсутствие хорошей звукоизоляции. Джек рассказывал, что этот дом для него построила чета Белл в благодарность за его заслуги, когда он согласился съехать из дома Розы, чтоб отдать его под снос для более плотной городской застройки. Судя по тому, что Беллы построили для него заместо, оценивали они заслуги Джека так себе. Несмотря на внушительный фасад с парапетами, башнями и эркерами, крыша давала течь от малейшего дождя, а в подвале каждую среду рвало канализацию и плавали отходы. Хотя, надо признать, Лоре ее комната очень даже нравилась: просторная, со слуховым окном, выходящим на задний дворик с ивами, которые загораживали его от солнца… По крайней мере, здесь она могла спрятаться от мира, провернув с дюжину щеколд и золотых цепочек, которые ей разрешил повесить Джек, и забыться если не в покое, то в работе или музыке. Выкинуть из головы то, кто она такая, – и то, что она сделала, тоже.