В последний раз Ачария виделся с Наранаппой три месяца назад. Вечером четырнадцатого дня луны Гаруда ворвался к нему с криками, требуя, чтобы он что-то предпринял; утром того дня Наранаппа с целой компанией мусульман явился к храмовому пруду, у всех на глазах выловил священных рыб и унес. Громадные откормленные рыбины сами подплывали к берегу и брали рис из рук; любой, кто вздумал бы их тронуть, должен бы захаркать кровью и умереть. Во всяком случае, брахмины в этом не сомневались. А Наранаппа презрел запрет --и хоть бы что.
Ачарию напугал не сам поступок Наранаппы -- плохой пример людям. Если рухнут запреты, на чем будут держаться благочестие и справедливый порядок вещей? В эти черные времена, когда все приходит в упадок, один лишь страх направляет простолюдинов по правильному пути; не будет страха--какие силы помогут нам удержать мир от гибели?
Пранешачария не мог не вмещаться.
Он быстрым шагом подошел к дому Наранаппы и на веранде увидел его самого.
Наранаппа был явно пьян: глаза налиты кровью, волосы растрепаны. Но, как бы пьян он ни был, разве не прикрыл он поспешно рот краем дхоти, едва завидев Ачарию?
Жест почтения и страха внушил Ачарии некоторую надежду; Ачарии часто казалось, что душа Наранаппы -- запутанный лабиринт, в который ему никак не удается проникнуть. А в этом жесте Пранешачарии увиделась щелка, трещинка в демонической гордыне заблудшего-- может быть, кончик путеводной нити.
Ачария ощутил прилив сил от собственной добродетели. Он понимал, что словами здесь ничего не сделать. Он понимал, что Наранаппа откроется, только если в него рекой хлынет добродетель Ачарии. Но в самом Ачарии закипало острое желание--могучее, как похоть, желание орлом святости налететь на Наранаппу, вцепиться в него и когтить его душу до тех пор, пока не прольется она божественной сутью, родник которой таится в каждом из людей.
Ачария вперил гневный взгляд в Наранаппу. Простой отступник пал бы ниц и извивался в ужасе под этим взглядом. Две покаянные слезинки, и больше ничего не нужно; он бы, как брата, заключил отступника в объятия -- Ачария желал этого всем существом, он старался заглянуть в самую душу Наранаппы.
Наранаппа повесил голову; казалось, будто хищная птица святости и впрямь упала на него с небес и ухватила его когтями; будто он чувствует себя ничтожным червяком; будто внезапно распахнулась дверь во мрак его души и свет истины слепит его.
Но Наранаппа отвел руку от лица, отбросил на циновку тряпицу, в которую уткнулся было, и выкрикнул со смехом:
-- Чандри! Где бутылка? Сам Ачария явился! Поднесем Ачарии нашей святой воды!
-- Закрой рот!
Пранешачарию затрясло от ярости--Наранаппа не дался ему в руки, увернулся, и Пранешачария чувствовал себя как человек, который, спускаясь с лестницы, промахнул ступеньку.
-- Ого! Ачария тоже умеет сердиться! А я думал, только обыкновенные люди, как мы, поддаются страстям и гневу. Хотя не зря же говорится: кто подавляет в себе страсти, у того злоба до самого носа достает! Дурваса, Парашара, Бхригу, Брихаспати, Кашьяпа--все великие мудрецы были людьми горячими. Чандри, бутылка где, я тебя спрашиваю? Так верно говорю или нет, Ачария? Великие мудрецы--святые люди, примеру которых нам должно стремиться следовать. Блудливая была компания! Как этого звали, который прямо в лодке повалил рыбачку, когда она его через реку перевозила, и, чтоб от нее рыбой не перло, даровал ее телу вечное благоухание, а? Умели жить! А теперь? Что сталось с жалкими брахминами, потомками таких мужей!
-- Закрой рот, Наранаппа!
Озлившись на медлительность Чандри, Наранаппа сам шумно затопал наверх за бутылкой, возвратился и наполнил стакан. Чандри, выскочив из кухни, пыталась удержать его. Но Наранаппа ее оттолкнул.
Пранешачария закрыл глаза. Опять ничего не вышло. Нужно было уходить.
-- Постой, не уходи, Ачария!--потребовал Наранаппа.
Пранешачария остановился: если сейчас уйти, Наранаппа решит, что он струсил.
Его мутило от запаха спиртного.
-- Слушай меня,--властно сказал Наранаппа. Он глотнул из стакана и со смехом замотал головой.-- Посмотрим, кто победит: ты или я. Я ненавижу брахминство и изведу вас, не сомневайся. Беда в том, что здесь и воевать-то не с кем, один ты здесь настоящий. Гаруда, Лакшман, Дургабхатта--да какие они брахмины! Был бы я, как раньше, брахмином, Гаруда бы меня на завтрак скушал и святой водичкой запил бы. А Лакшман так деньги любит, что медяк с кучи дерьма языком слизнет. Этот бы мне свою очередную дряблую свояченицу в жены подсунул, чтоб наследство после меня получить. А я бы ходил с длинным клоком на макушке--как положено, а как же?--рожу пеплом бы натирал и сидел бы у тебя на веранде, слушал бы святые байки.
Наранаппа сделал еще глоток и рыгнул. Чандри, затаившись в сторонке, испуганно следила за всем происходящим. Она умоляюще сложила руки и взглядом показала, что Ачарии лучше уйти.
Пранешачария повернулся к выходу--что с пьяным разговаривать?
-- Стой, Ачария, слушай меня! Откуда такое высокомерие, почему вся аграхара должна всегда одного тебя слушать? Послушай разок, что я тебе скажу. Я тоже знаю святые байки, вот слушай: жил да был в одной аграхаре один ужасно святой Ачария. Жена его вечно болела, и он не знал, что это такое -- спать с женщиной. Зато слава об учености его всю страну осияла. Другие брахмины из этой аграхары погрязли в мерзости, прямо-таки купались во всем, что оскверняет брахминскую душу: в чревоугодии, корыстолюбии, в безграничной любви к золоту. Но неслыханные добродетели Ачарии покрывали их мерзости, поэтому они спокойно пакостили дальше. Ачария все укреплялся в добродетели, а аграхара--в скверне. Пока в один прекрасный день не приключилась странная вещь. Ты меня слушаешь, достопочтенный Ачария? В моем рассказе есть урок: всякий поступок имеет своим последствием не желаемое, а обратное тому, чего хотелось достичь. Выслушай историю, Ачария, и тебе будет что рассказывать твоим брахминам.
Так что же приключилось? Жил в той же аграхаре молодой здоровый парень. Ни разу он не переспал толком со своей законной супругой, потому что она не желала спать с ним--ей мамаша ее не велела. Молодой брахмин исправно приходил по вечерам к дому этого Ачарии и слушал святые легенды -- ни одного вечера не пропускал. Были у него на то причины. Верно, Ачарии был неизвестен вкус любви, и жизни он не знал, зато в знании любовной поэзии ему не было равных. Как-то раз Ачария у-ж очень подробно описывал прекрасную Шакунталу из пьесы Калидасы. Он говорил, а парень слушал. Молодому брахмину уже вконец опротивела его жена, дура жаловалась своей матери, что муж пытался ущипнуть ее в постели. Описания Ачарии огнем жгли тело молодого человека, он прямо-таки чувствовал женскую плоть--ты понимаешь, о чем я говорю, Ачария? Огонь так палил, что молодой брахмин не смог совладать с собой-- сорвался с веранды и помчался сам не зная куда. Ему хотелось одного--остудить этот жар в холодной речной воде. На его счастье, в реке под лунным светом купалась неприкасаемая девушка. Опять-таки на его счастье, на ней было мало что надето, и луна освещала все те выпуклости, которых так жаждал бедняга. Красотка была соблазнительна, не хуже той рыбачки, которая святого распалила. Молодой брахмин возьми и вообрази себе, что она и есть Шакунтала, которую живописал Ачария. Благочестивый юноша тут же с ней и совокупился --одна луна видела. Теперь разъясни мне, достопочтеннейший Ачария, не сам ли добродетельный ученый подорвал брахминские устои аграхары? Он это сделал или не он? Вот почему старики всегда внушали, читай Веды, читай Пураны, но старайся не вникать. Достопочтеннейший Ачария, ты в самом Бенаресе учился, ответь на мой вопрос: кто подорвал устои нравственности в благочестивой аграхаре?