Выбрать главу

С ополченцем также понятно — его, прикрывая от разоблачения Дидлова, застрелила из "Люггера" Анна Калленберг — сестра милосердия! Заодно, чтобы, опять же, подозрение пало на дурака Волчанова, она хладнокровно подстрелила и своего ухажера Оржанского… А Лавренюк наверняка подкупил кучера, и тот открыл ей лабаз, чем подписал себе приговор… Дьявол! Тогда понятны и все последующие события… После возвращения Джунковского Лавренюк выпытывает у Сивцова дату приезда Императора, однако подручных к тому времени нет — "Дидлов" на том свете, а "Берт" под подозрением и не сегодня завтра будет схвачена. Выход один — передать информацию туркам и перехватить русского царя на пути в Меджингерт. И сделать это должна все та же сестра милосердия, которая все одно при неизбежном аресте станет ненужным свидетелем…

Алексей Николаевич машинально затушил папиросу в пепельнице, стоявшей здесь же, на стуле, и потянулся за очередной папиросой.

И тем не менее произошло непредвиденное — пришлось устранить тех, кто мешал исполнить задуманное… Однако кинжал… Зачем ему понадобился нож Сивцова? Хотя… В конце концов, не стрелять же по ночным улицам — лучше уж нож! И лучше нож Сивцова — колоритный и всем известный, чтобы подозрение пало на адъютанта… Для того и оставил улику в боку доктора. А с Сивцовым расправился, когда тот объявил его шпионом!

Листок мысленно возразил себе, что умирающий доктор указывал на аксельбант, который Лавренюк не носил, поскольку с восемьсот третьего года выпускники Николаевской академии вместо аксельбантов носили нагрудные знаки! А может, тыча себя в грудь, Поплавский намекал вовсе не на адъютантский шнур, а именно на знак выпускника Академии Генерального штаба? Черт возьми! Тогда все сходится — армянин, Волчанов, Сивцов, восточный кинжал, знак Николаевской академии вместо аксельбантов — все это Лавренюк!

Решение пришло мгновенно; Листок вскочил и метнулся к вешалке — немедленно, сейчас же арестовать мерзавца, пока не поздно! Именно сейчас, ночью, до приезда монарха!

Он уже натягивал гимнастерку, когда что-то остановило его. Он вдруг подумал, что все, что ладно складывалось в его голове, ничем не доказуемо. Если Лавренюк отравил армянина и Сивцова, то он должен был иметь серебряное кольцо, которого никто не видел! Участие подполковника в убийстве Волчанова также сомнительно. Знал ли он вообще Анну Калленберг и Отто Ланге? Одна дышит на ладан, другой в аду — никто из них уже не подтвердит… И есть ли вообще, кто мог бы подтвердить его преступления? Нет ни Волчанова, ни армянина-перебежчика, ни кучера… И нет реальных доказательств, что Лавренюк причастен к отравлению адъютанта… Господи! Сколько мертвецов за несколько дней! И все это совершил тщедушный, вечно краснорылый пьяница — генерального штаба подполковник Лавренюк?

Внезапно Листок вспомнил, как дрожали руки штаб-офицера на совещании, тянувшиеся к стакану с водой, и… металлический стук о стекло. Черт! Что же это было — кольцо? Да, кольцо, но золотое, как он успел заметить… Или все же арестовать и допросить? А если окажется, что подполковник ни при чем? И арест его будет очередной осечкой? Что тогда?

"А тогда, — подумал ротмистр, — маршировать тебе в штрафной роте нижним чином!"

И как есть, в гимнастерке и шароварах, Алексей Николаевич плюхнулся на отчаянно проскрипевшую койку.

* * *

Дремал Алексей Николаевич около часа. В шесть тридцать утра вместе с Росляковым был уже в штабе. Оставив прапорщика в дежурной комнате, стал подниматься к Воробанову.

И вновь на лестничной площадке его поджидали. Достаточно было одного вопросительного взгляда, чтобы штабс-ротмистр Драч ответил:

— Ничего особенного, Алексей Николаевич. Подполковник только что прибыл в штаб. Долго не ложился — похоже, пил в одиночку — морда с утра красная, как пареная морковь! Авилову уже доложил, он также здесь… А как вы?

— Есть одно соображение, Константин Иванович, хотел бы посоветоваться…

— Всю ночь думали? — спросил жандарм, снимая папаху и привычным жестом проводя ладонью по темени.

— Признаться, да.

— Тогда выкладывайте! — усмехнулся Драч, но тут же коснулся рукава ротмистра — в коридоре промелькнула фигура Лавренюка, направляющегося в кабинет Воробанова. Тот заметил их и вернулся.

— Доброе утро, господа! — с заметной хрипотцой, точно простуженный, поздоровался Лавренюк. — Отчего здесь, на лестнице? Его Превосходительство просил собрать всех в приемной…

Листок поморщился — от подполковника пахнуло дешевым одеколоном. "Рожа, действительно, что тот помидор! — с неприязнью подумал он. — И несет от тебя, как с третьесортного салона — пытаешься перебить амбре?"