Выбрать главу

Тем временем консул Фульвий, проходя по Лукании, вернул государству несколько незначительных городков, а Фабий Максим подступил к Таренту и с суши, и с моря.

Взять силой столь мощный город если и представлялось возможным, то лишь ценою огромных потерь. Потому Фабий решил искать более легкий путь к успеху. Он засылал к врагу своих людей под видом перебежчиков, чтобы изучить расстановку политических сил в городе, найти влиятельных граждан, недовольных карфагенским владычеством, и завязать с ними отношения, тщательно расспрашивал людей в своем войске, имевших знакомых или родственников среди осажденных, и проводил прочую подготовительную работу.

И вот наконец один италиец из союзнической когорты сообщил консулу любопытные сведения. Его сестра, жительница Тарента, завела себе любовника из бруттийцев, входящих в состав пунийского гарнизона, причем воспламенила его до такой степени, что тот, по ее словам, готов ради нее на все. Наряду с другими контактами с тарентинцами, Фабий решил не пренебрегать и таким. В результате именно эта, казалось бы, зыбкая тропинка привела римлян в город. С бруттийцем, который, как выяснилось, был предводителем большого отряда, вступили в переговоры, когда он был опьянен ароматом женских чар, и добились от него согласия впустить римлян на стену.

С наступлением ночи Фабий велел одновременно с суши, с моря и из крепости имитировать атаку на город, производя как можно больше шума. Когда же тарентинцы устремились на звуки боя, на участке стены, охраняемом бруттийцами, в полной тишине римляне проникли в город, открыли ворота и впустили легионы. В уличном бою греки не могли противостоять римлянам, потому солдаты Фабия быстро стали хозяевами положения и, пользуясь ночным мраком, бросились грабить и убивать все живое. Между прочим, во время этого беспорядочного избиения, римляне истребили и многих бруттийцев ввиду давней вражды к ним, видимо, считая при этом, что причина их помощи не заслуживает уважения.

Тарент был одним из крупнейших и роскошнейших городов Италии, теперь же воплощенные в искусство сокровища человеческих рук и ума в качестве добычи, бесформенной грудой наваленные на повозки, длинным караваном двигались в Рим.

Получив сообщение об осаде Тарента, Ганнибал ускоренным маршем направился на помощь своему союзнику, но, прежде чем увидел городские башни, узнал об участи города. «У римлян есть свой Ганнибаал! — воскликнул он, видимо, считая свое имя высшей степенью похвалы. — Как взяли мы Тарент хитростью, так же его и потеряли». В крайнем расстройстве Ганнибал отступил к другому греческому городу Метапонту.

Через некоторое время в Тарент к Фабию тайно явились послы от группы первых граждан Метапонта с предложением передать город римлянам. Фабий отправил делегацию обратно с положительным ответом, выражавшим его намерение прибыть с войском в назначенное место.

Однако Фабий никуда не прибыл. Недаром он много лет изучал характер своего врага: в предложении выдать пунийский гарнизон консул почувствовал тухловатый душок пунийской хитрости.

Вскоре от греков пришли новые посланцы. По распоряжению Фабия Максима, их схватили и пригрозили им пыткой. Тогда те сознались, что на пути в Метапонт сидит в засаде Ганнибал со всем своим войском.

7

Во второй половине года плебейские трибуны вновь разожгли страсти в народе заявлениями о «заговоре знати». Конкретно объектом их нападок стал Клавдий Марцелл. Повод к этому дало его поражение от Ганнибала, после которого он со своим войском подобно раненому зверю, забившемуся в логово, укрылся в Венузии и практически не участвовал в дальнейших событиях.

Прибыв для оправданий в Рим, Марцелл напомнил народу о своих делах и тем вернул себе его расположение, более того, был вновь избран консулом. Его враги в Риме снова просчитались.

Наибольшего успеха в уходящем году достиг Фабий Максим. Но при виде приветствующих его людей чувство радости в нем смешивалось с печалью. Он знал, что это его последнее консульство. Увы, тяжесть возраста, еще восемь-десять лет назад почти неощутимая, с каждым последующим годом едва ли не удваивалась. Впрочем, прежде его силы мобилизовывались опасностью, нависшей над Отечеством, ныне же угроза существенно ослабла, и Фабий считал, что Ганнибал, не будучи ни разу решительным образом побежден, все же окажется вынужденным очистить Италию от своих наемников, так что ему, Фабию, не потребуется преемник. Оценивая сейчас свою борьбу с врагом, он считал себя настоящим и единственным победителем Ганнибала, которому он не нанес поражения в открытом бою, но которого почти одолел в войне. Оставшуюся часть своей задачи он, как ему думалось, мог выполнить, не выходя из курии.

8

Вернувшись в Тарракон, Сципион решил дожидаться здесь весны. Он понимал, что еще не располагает достаточными силами для борьбы с тремя вражескими армиями, тогда как к следующему году ситуация обещала измениться в лучшую сторону. К нему продолжали прибывать испанские князья с изъявлениями дружеских чувств. Таким образом, его войско с каждым днем росло, а пунийское — убывало.

Сципион предпринимал военные действия только самого безобидного характера. Он посылал легатов с подразделениями численностью в несколько тысяч для патрулирования границ своих владений к северу от Ибера. При этом он преследовал двоякую цель: во-первых, охрану проходов в Галлию на случай, если карфагеняне решат исполнить свой давний замысел и послать подкрепление Ганнибалу, хотя теперь у них было достаточно забот и в Испании; а во-вторых, поддержание легионеров в должном физическом и моральном состоянии, недопущение праздности.

Тем временем пунийские вожди, объединив свои силы, подошли к высоким стенам Нового Карфагена, убедились, что изменой его не взять, осаждать — бесполезно, так как римляне были хозяевами морских путей, штурмовать — немыслимо без чудовищных потерь, и двинулись к Иберу. Какой-то период времени они маневрировали невдалеке от разделяющей их с римлянами реки, подавляя волнения испанских племен, затем опять рассорились и разошлись на зимовку по разным углам страны, будто желая быть подальше друг от друга.

Большую часть каждого дня Публий проводил в делах. Он принимал посольства, участвовал в упражнениях воинов, составлял карты местности, читал греческие книги, обучался языкам иберийских народов, а также немного ознакомился с финикийским и даже с нумидийским языками, чем особенно удивил товарищей. Однако он с усмешкой сказал им, что научиться беседовать с нумидийцами для него гораздо важнее, чем с карфагенянами. Но в свободное время ему приходилось столь же туго, как и в Новом Карфагене.

Оракул коварного халдея он большей частью сумел перебороть и растворить в себе, от него остался лишь осадок в душе, а вот рана, нанесенная красотою, язвила его непрестанной болью. Острота ее несколько уменьшилась, но зато отрава любви разлилась по всей его душе, пропитала самые отдаленные ее уголки и стала неотделимой от его существа. Публий часто грезил в полузабытьи, когда Виола являлась ему в заманчивых нарядах и растравляла страсть чарующим танцем. Особым светом лучились ее глаза, гордые сознанием своей власти. Он силился проникнуть глубже в этот взор, но неизменно терпел поражение, лицо красавицы будто испускало сияние и пряталось за дымкой ореола, ему не удавалось рассмотреть желанные черты. Это приводило его в отчаянье. Что за тайна набросила покровы на ее лицо? Он помнил каждую деталь этой красоты, но все вместе не мог отчетливо представить. Так было днем и ночью, когда пытался он уснуть, так было и во сне. В снах ему тоже не удавалось разглядеть Виолу, хотя она всегда была их главной героиней. Весь сон пронизывало предчувствие долгожданной встречи, где-то вдалеке призывно маячил ее образ, но тщетно было к ней стремиться, настичь ее не удавалось, красавица все время каким-то чудом ускользала: проникала сквозь стену, либо растворялась во мраке, в решающий момент оборачивалась птицей или уродливой старухой.