Хотя я теперь всё это уже знал, но не посчитал нужным здесь об этом разглагольствовать. Тем более время обеда заканчивалось, и нужно было идти работать.
14–й «этаж» меня всё — таки достал. Это случилось, когда мы били второй ряд «дальняка» во втором вагоне. Бабас или Алекс, не знаю уж кто из них, повесил «сосульку» — мешок не лёг полностью на своё место, наполовину он вывалился наружу. По — хорошему, нужно было остановить конвейер и переложить мешок. Но я понадеялся на своё мастерство, решив прищемить хвост «сосульки» верхним мешком последнего 14–го «этажа». Я совершил сильный бросок со «стакана» под купол вагона и уже сделал разворот, как «сосулька» обрушилась, потащив за собой весь ряд. Я взвыл от жгучей боли, пронзившей левую лопатку и упал на пол, придавленный грудой повалившихся сверху мешков. Бабас с Алексом начали вытаскивать меня из под них. На шум прибежал дежурный грузчик.
Я с трудом поднялся на ноги, левая рука и плечо отнялись, спину резала сильная боль. Было ясно, что продолжить работу я не смогу.
— Сам дойдешь до раздевалки? — спросил Бабас.
Я молча кивнул головой и заковылял к железной лестнице, ведущей вниз в полуподвальное подсобное помещение. А мое место занял дежурный грузчик.
Каждый мой шаг по скрипучим ступенькам отдавался острой болью в спине. Наконец я добрался до своего шкафчика, еле достал из кармана ключ, вставил его в дверной замок, повернул и… вскрикнув от дикой боли, рухнул на холодный бетонный пол.
Сколько я так пролежал без сознания, точно сказать не могу. Когда меня привела в чувство испуганная уборщица, уже светало. Вызвали дежурную грузовую машина и отправили меня домой. Помню, как в полуобморочном состоянии я вскрикивал на каждой кочке — малейшая встряска вызывала нестерпимое страдание.
9
Утром из короткого сонного бреда меня вывел громкий стук. Опираясь на правую здоровую руку, я еле поднялся с постели и отворил дверь. В комнату вошел мастер, за ним — начальник цеха. Его усы по — обыкновению топорщились.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.
— Ничего, терпимо.
— Вот, мы тебе тут принесли, — мастер выложил на стул огромный бумажный мешок, набитый фруктами. — Ешь, поправляйся.
— Да, выздоравливай, отдыхай. Хоть месяц, хоть два. Зарплата будет тебе идти. Только в больничку не обращайся, — попросил начальник цеха.
Понятно, чего он боялся. Производственный травматизм — вещь серьезная, За это по головке не погладят, выговор могут объявить, премии лишат. Но ещё больше начальник боялся, что всплывёт афера с 14–м «этажом». Так могли и на их подпольный бизнес выйти…
В больницу я не пошёл, а вышел на работу через две недели, когда немного оклемался. Хотя спину всё время ломило, левая рука плохо слушалась, я не спал по ночам. Под мешки я, естественно, полезть не мог, меня определили на лёгкий труд — подметать территорию цеха.
А однажды мне стало совсем худо. Утром я не смог встать с постели — ноги отказали. Соседка вызвала врачей, меня увезли в больницу.
В госпитале я провалялся два месяца. Совершенно безрезультатно. Ноги так и не пошли. Приезжал какой — то седой профессор из института травматологии. Он долго изучал рентгеновские снимки, анализы, мял мою больную спину, неподвижные ноги.
— Мм — да, редкий случай, редкий случай, — промямлил профессор и уехал.
Мне дали инвалидность и выписали домой. Я страдал от одиночества и постоянной боли в позвоночнике.
Я перестал пить таблетки, от них становилось только хуже. Я попросил Рустама, который навещал меня иногда с Тагиром, достать мне пистолет. Повеситься я не мог, да и считал такую смерть для себя позорной. Вместо пистолета они приволокли инвалидную коляску. За что им, конечно, большое спасибо, я хоть стал самостоятельно передвигаться по комнате.
Однажды забежала Галка — фасовщица. Прибралась, вымыла полы, поохала, повздыхала и испарилась.
Сначала Рустам с Тагиром навещали меня каждую неделю, потом — раз в месяц, а потом и вовсе перестали приходить.
Жена, узнав о моём положении, раздумала переезжать ко мне.
За часть моего инвалидного пособия за мной присматривала сердобольная соседка.