Выбрать главу

Зато с какой жадностью я набрасывался на все, что можно было добыть в городской библиотеке! Запоем, как это бывает лишь в юности, читал Гоголя, Пушкина, Шевченко, Гончарова.

Примерно в это время началась моя литературная деятельность. Написал две пьесы, в которых, разумеется, главными действующими лицами были рабочий и крестьянин, поп и буржуй. Пьески эти даже исполнялись комсомольским драматическим кружком.

Окрыленный этим успехом, одну из пьес я отважился показать режиссеру профессионального театра. Какими-то судьбами этот театр оказался в нашем степном городке. Режиссер тут же, в моем присутствии, перелистал тетрадку и… велел своей жене напоить меня чаем с вареньем.

Пока я, обжигаясь и поминутно вытирая вспотевший лоб, судорожно глотал чай, старый актер деликатно заговорил о высоком призвании театра, о подводных камнях и течениях, которые подстерегают служителей Мельпомены.

— Учиться надо, молодой человек, — неожиданно сердито заключил он — И не с пьесок начинать, а с азов… У вас, извините, владелец фабрики изъясняется языком какого-то… э… местечкового балагулы… И запятые научитесь ставить там, где положено…

Он долго и ворчливо говорил в таком же духе что-то еще, а «молодой человек» комкал в ладонях злополучную тетрадку и, едва оказавшись на улице, изорвал ее…

Но писать после этого сурового и, что говорить, полезного урока я не бросил. С каким-то яростным ожесточением сел и в три — четыре дня написал пьесу «Вечерний звон», где-то потерял ее и принялся за повесть «Плесень», в которой изобличались обывательские нравы глухой провинции. Но так и не дописал ее, окончательно разуверившись в своих литературных способностях.

В те дни произошло событие, чрезвычайно взволновавшее нас, комсомольцев. Кулаки убили нашего товарища Ваню Стоянова. Мы поняли, что хотя с вооруженными бандами покончено, враг не сдался. То там, то здесь кулачье совершало вылазки, травило все новое, преследовало комсомольцев, селькоров.

В село Панчево, где был убит наш товарищ, райком комсомола послал меня. Затем я работал секретарем комсомольских организаций в селе Каменка и в Новомиргороде, был секретарем райкома комсомола.

О литературных упражнениях мне и думать тогда было некогда, но уже не по юношескому увлечению, а по долгу общественного работника я стал выступать в газетах.

Один из весенних дней 1923 года, когда, развернув, одесскую газету для молодежи, я впервые увидел напечатанной небольшую заметку с подписью «юнкор Е. Поповкин», запомнился навсегда. Я перечитывал газету много раз, бережно хранил и, пожалуй, именно тогда всерьез уже начал писать, сперва заметки, затем очерки и небольшие рассказы. С 1926 года мои корреспонденции стали печатать и московские журналы.

Лишь много позже, когда прибавилось житейских наблюдений, знания людей, я почувствовал, что первые литературные пробы пригодились.

Работа в окружкоме комсомола в 1924–1925 годы, и особенно пропагандистская деятельность (Кировоградский окружком партии назначил меня штатным пропагандистом) дали то, чего нельзя было возместить ни юношеским жаром, ни добросовестным подражанием полюбившимся писателям: Гоголю, Пушкину, Толстому. Накапливался жизненный опыт.

В 1925 году, когда мне исполнилось восемнадцать лет, я был принят в партию.

Работая пропагандистом, каждый месяц я приезжал в новый район, в какое-нибудь большое село или в совхоз, налаживал «школу-передвижку», как назывались тогда кратковременные курсы сельского актива. Новые люди, конфликты классовой борьбы, бурные культурные сдвиги на селе, — все было необычайно интересно: В ту пору, еще не зная, что придет час, когда мне удастся написать повесть или роман, я стал вести записные книжки. Не все они сохранились, но приучили осмысливать увиденное.

В 1928 году меня командировали на учебу в Москву, в Первый Государственный Университет. Нетрудно представить чувства юноши, жившего до этого в глухих селах и деревнях и вдруг получившего возможность слушать лекции известных профессоров, ходить по столичным музеям, посещать Большой театр, МХАТ.

Литературный факультет МГУ я окончил в 1931 году, работал после этого в одном из московских пропагандистских журналов, написал несколько брошюр об опыте партийной работы.

События тридцатых годов, когда в стране началась коллективизация, заставили меня расстаться с Москвой и уехать на Северный Кавказ, в донскую станицу. Здесь борьба за становление колхозов отличалась особенной остротой, вековые казачьи традиции, серьезно препятствовавшие колхозному движению, укоренились особенно глубоко.