*
Мрак холодной звёздной ночи в горах не под силу было разогнать маленькой искорке у земли — костру. Эта искорка могла лишь обогреть двух путниц на привале — навью-воина и её тринадцатилетнюю дочь. Искривлённое дерево над ними, похожее на худого и сутулого старика, то и дело роняло остатки осенней листвы, подсвеченной пламенем. Оно как будто склонялось к костру, тоже желая погреться.
— Как бишь его, этот городишко? А, Логге, — припомнила Северга. — Четыре раза он переходил из рук в руки. Но мы в итоге взяли его.
Лицо юной Рамут озарял отблеск пламени костра, отражаясь в её сапфировых глазах тёплыми звёздочками. Сапфировый — холодный оттенок, но у Рамут он приобретал новые грани. Даже — новый смысл.
— Почему он убил его? — спросила девочка. — Ведь тот его пощадил.
— Кто? — нахмурилась Северга, уже отхлебнувшая пару глотков хлебной воды и приготовившаяся задремать.
— Ну, этот раненый. — Рамут сморщила носик: до неё долетел острый спиртовой запах зелья во фляжке.
Северга помолчала, глядя в звёздную бездну. Костёр стрелял жгучими искорками, и те безуспешно пытались улететь к своим холодным далёким сёстрам, но таяли по пути в небо. Северге в военных походах доводилось спать и на снегу, но девочку она устроила помягче и поудобнее — на куче опавших листьев.
— Это война, детка. На войне есть только ты и противник. Если ты не убьёшь его, он убьёт тебя. Вокруг того парня полегло много его товарищей. Их убили мы, когда брали город. Мы были его врагами. Вот он и убил врага.
Губы Рамут сжимались, в глазах зрела какая-то мысль.
— Матушка, почему ты не уйдёшь со службы?
В глазах Северги тоже плясали отблески пламени, но их рыжее тепло при этом куда-то испарялось. Костёр не мог согреть её морозных глаз.
— Это называется выйти в отставку. Нельзя просто так взять и оставить службу, нужна веская причина. Одно желание, а точнее, нежелание — не довод. Вот если здоровье уже подорвано так, что ты больше не можешь воевать — тогда другое дело. Тогда тебя спишут как негодную к службе и будут платить военную пенсию. Пенсия хорошая, конечно... Хорошая, но маленькая. — Северга сделала ещё один обжигающий глоток из фляжки. У иного слёзы на глазах выступили бы от ядрёной крепости сего хмельного зелья, а она даже не поморщилась — выпила, как воду. — Война — это моё ремесло, детка. Больше ничего я делать не умею.
— Ненавижу твоё ремесло, — глухо проговорила Рамут, отодвигаясь.
— А я думала, ты не умеешь ненавидеть, — усмехнулась Северга.
Рамут на миг спрятала лицо, уткнувшись в руки, которыми она обхватывала колени. Когда она подняла взгляд, в нём мерцало недетское отчаяние.
— А если ты очень попросишь? Тебя отпустят?
— Вряд ли. Даже если бы и отпустили, это ничего не изменит. На моё место придёт другой сотенный офицер, и война продолжится. Я — винтик в этой махине, созданной Владычицей. Меня нетрудно заменить. Вот если все воины вдруг откажутся служить... Тогда — ещё может быть. Но такого никогда не будет.
Глаза Рамут медленно наполнялись слезами, но губы она упрямо сжимала, чтоб не всхлипнуть. Северга исподтишка наблюдала за ней с призраком горьковатой усмешки в уголках жёсткого рта.
— Мало просто уйти из войска, отказавшись участвовать в кровопролитии. Это даже не полумера, это вообще ничто. Бунт в одиночку — ерунда. Нужно менять всё. Весь государственный строй, все порядки. Горстка отчаянных смельчаков время от времени пытается что-то изменить, но Дамрад быстро раскрывает все заговоры против себя. Эти смельчаки — самоубийцы по сути. Они знают, на что идут. И всё равно на что-то надеются...
Северга окинула взглядом ночную тьму. Были ли уши у холодных скал? У звёзд в небе? У зябкого, порывистого ветра? Не шпионила ли за ними трава? Не был ли сам костёр соглядатаем?
— Я ничего не могу изменить, детка. Я не смогу стать предводителем бунтовщиков. Раскрыв заговор, Дамрад часто уничтожает и семьи заговорщиков. Она не оставляет выживших, потому что выжившие могут мстить. Ты понимаешь, что это значит?
Рамут, сглотнув, робко притихла.
— Даже просто попытка выйти в отставку — подозрительна. Служила, служила сотенный офицер Северга верой-правдой, и вдруг — нате! Больше не хочет. Что у неё щёлкнуло в мозгах? Просто устала воевать? А может, она затаила какое-то вольнодумство? Вольнодумцы — опасны для государства! У меня нет пути назад, козявочка. Сама я смерти не боюсь. Но вас я не могу подвергнуть такой опасности. Тебя, тётю Беню...