А с декабря по март становится видимым не менее эффектный зимний треугольник, блистающий звездами Порцион, Бетельгейзе и Сириус.
В самом деле, почему он вспомнил эти строки? Не потому ли, что так хочется иногда здесь, в корабле, колодезной, деревенской воды, а сейчас ему — спокойного, обычного звездного неба над головой, неба, не расчерченного на квадраты, ромбы и треугольники.
Он наконец загнал свою звезду в визир и стабилизировал корабль. «Вот и эта звезда… — подумал он. — Я даже не замечаю, какая она красивая, похожая на ослепительно-голубой цветок. А для меня всего лишь опорная. Слово-то какое — опорная звезда. Но она так похожа на зо́рницу. Да-да, именно на зо́рницу… Родная ее сестра».
И, обернувшись памятью назад, он увидел себя на земле. Поздним зимним вечером, светлым от звезд и от снега, шли они по лесной, утрамбованной за воскресный день дороге втроем — он, мать и отец, шли неспешным, прогулочным шагом, пребывая в том согласном молчании, которое понятней всяких слов. Наверное, и думали об одном и том же — о том, какое это все-таки счастье идти вот так, вместе, что судьба еще балует такими вот вечерами, а их впереди остается все меньше и меньше, и жизнь, на какие-то минуты укрывшаяся от суеты сует в этой тишине, за мягкими разлапистыми елями, еще не раз окажется на бедах, как на ветру, что кружит наждаком, завихряет сейчас снег во чистом поле. Размышлениям о быстротечности благополучия все чаще, чем ближе к старости, предавался отец. Нет, он не философствовал, а как бы фиксировал счастливые мгновения, останавливал, обращал внимание на то, что при разнообразии впечатлений и расточительстве времени могло промелькнуть незамеченным. Стоило теперь уже в редком семейном застолье получиться хорошей песне, как он тут же, довольный и растроганный душевным согласием детей, спешил подметить:
— Нет, таких минут больше не будет…
Иной раз невозможно было рассмотреть, угадать эту схватываемую отцом необычность в обычном — показывал ли он на малиново блестевшую и дрожащую от поплавка гладь реки, радовался ли песне жаворонка над зеленеющей озимью… Смутно можно было догадываться только об одном — теперь, на склоне лет, отец отсчитывал жизнь совсем по другому масштабу, чем раньше. То, что в молодости казалось незначительным и мелким, сейчас для него выглядело укрупненно и красочно. Но может быть, это и в самом деле было так? Или такое чувство и видение внушалось приближением старости, когда люди живут не грезами грядущего, а бесконечно дорожат драгоценными мгновениями настоящего, ибо даже прошлое, каким бы ни было оно большим, только тень, только длинная тень, как от высоких и безмолвных деревьев, под которыми шли они тогда.
Лес был так таинственно тих, звезды светили так радостно ярко, что, ощущая значительность минут, отмериваемых лишь мягким поскрипыванием шагов, он подумал: «Сейчас отец скажет, не может не сказать своей все чаще и чаще повторяемой фразы».
Но отец молчал, а в снежной, пылающей голубым светом тишине послышался восхищенный голос матери:
— Ишь ты, как вызвездило! Хоть иголки подбирай…
Она одна сказала за всех, и эти ее слова, выпавшие из восторженного молчания, заставили остановиться и запрокинуть голову к огромному, как бы воспарившему над лесной поляной небу.
Звезды, казалось, сочились светом. Они так крупны, что до них хотелось дотронуться, даже самые мелкие были совсем низко — только дотянись и сорвешь, но самым удивительным было то, что в этом сиявшем сверху океане звезд угадывалась какая-то осмысленность, словно бы вырисовывались узоры, какие-то рисунки и письмена, которые зажглись для того, чтобы их прочитали.
Не без бахвальства, мысленно проведя прямую от Полярной звезды и дальше, показал он родителям на Кассиопею — несколько ярких звездочек, как бы присыпанных поземкой Млечного Пути. Тут же представилось интересным рассказать о мифе, связанном с этим созвездием. Считается, что оно изображает либо саму царицу, либо ее трон. Потом он отыскал еще три знакомых созвездия, отмеченных преданиями, и их героиней тоже была Кассиопея. Да, да, та самая красавица, что разгневала морских нимф, в ревности к неописуемой ее красоте уговоривших бога моря Посейдона наслать морское чудовище Кита. И вот тут-то и показала Кассиопея свое истинное лицо. И ее муженек Цефей — вот он рядышком мерцает — тоже оказался хорош. Чтобы умилостивить Кита, они решили принести ему в жертву свою дочь Андромеду и велели приковать ее цепями к скале. Если бы не Персей, который убил Кита, не видать бы нам больше Андромеды. А то вон сияет себе, радуется вместе со своим избавителем, со своим нареченным…