— Это не следователь, а удав! — выдохнул Яновский.
— Хотя бы лет пять — и то хорошо. Таких бешеных, как твой пасынок, нужно вовремя изолировать! При определенных обстоятельствах они могут быть социально опасными.
— Да, да… опасными, опасными, — рассеянно соглашался с Оксаной Яновский и никак не мог прикурить сигарету: пальцы его дрожали, спички гасли.
— Закрой ветровик, так не прикуришь, — искоса взглянув на Яновского, сказала Оксана. — Да приди же наконец в себя… Можно подумать, что тебя там пропустили через мясорубку.
— Хуже, — шумно вздохнул Яновский.
— Расскажи толком, что там было? На тебе лица нет.
— Поедем в «Арагви», пообедаем, там все расскажу. Расскажу все… — Яновский все еще никак не мог прийти в себя. — Следователь — это еще та штучка!..
— Ну хотя бы коротко, в двух–трех словах, не томи, я ведь тоже, выходит, здесь вроде замешана, — настаивала Оксана.
— Не «выходит», а еще как замешана!.. — Яновский жестом безысходности махнул рукой и, морщась, покачал головой. — Гад так тебя замешал, так замешал, что я не знаю, как буду вымешивать тебя из этой вонючей грязи.
Пронзительно взвизгнув тормозами, Оксана резко остановила машину перед пешеходной дорожкой, по которой, опасливо озираясь влево, спешили люди.
— Меня?! — вырвался возглас из груди Оксаны. — Меня замешал?..
— Да, тебя, моя милая. Он знает все: мою телеграмму тебе, твое купание в ванной, ломбардные квитанции…
Остальную дорогу ехали молча. И только когда выехали к развороту у Центрального телеграфа, где регулировщик перекрыл движение, Оксана, впервые за всю дорогу от прокуратуры взглянув на Яновского, спросила:
— Уж не подпустил ли кто к следователю Василия Захаровича? — Яновский знал, что Василием Захаровичем в семье Оксаны в шутку называют взятку. Вроде бы и замаскированно, и мило–смешно.
— Тут не тот случай. К этому следователю, по всему видно, на карете Василь Захаровича не подъедешь. Не тот человек.
— Я сумею, если в этом будет необходимость!.. — не разжимая зубов, с болезненной самоуверенностью проговорила Оксана. — Боюсь, что из–за своего мандража ты сегодня наломал дров. Я давно заметила, что мужеством ты не отмечен.
— Дрова ломал не я, а следователь. Три часа он вытягивал из меня печенки и селезенки. Мы с тобой, милочка, оба под колпаком. — Сказав это, Яновский посмотрел на Оксану так, словно хотел убедиться, какое впечатление на нее произвели его последние слова. И они, как ему показалось, произвели впечатление. Лицо Оксаны передернулось в нервном тике, брови сошлись в гневном изломе.
— А при чем здесь я?!
— Ах, даже так?! Тони один, а я поохаю и поахаю на берегу? — вспылил Яновский.
— Никогда не думала, что ты трус!..
— Спасибо. За обедом я почти стенографически передам тебе весь наш разговор со следователем.
Светофор дал зеленый свет, и Оксана резко тронула машину на разворот.
— Потерпи, солнышко. Под шашлык с коньяком ты реальней воспримешь нашу невеселую одиссею. А она ох как невесела.
Не доезжая до площади, на которой возвышался памятник Юрию Долгорукому, Оксана повернула машину направо и остановилась метрах в пятидесяти от входа в ресторан «Арагви».
Яновский положил руку на плечо Оксаны и посмотрел в ее глаза так, словно хотел сказать что–то очень важное, решающее.
— Прошу тебя: не дай мне сегодня напиться. Удержи меня.
Глава тридцать седьмая
Вряд ли когда–нибудь в жизни испытывала Калерия такое волнение, как то, в каком она пребывала, когда ехала на защиту диссертации Яновского. Особенно ее мучила мысль при воспоминании о там, как просил ее профессор Угаров поддержать аспиранта своего старого друга профессора Верхоянского, который, по глубокому убеждению Петра Ниловича, и ей когда–нибудь может в жизни пригодиться, если она думает заняться наукой. Профессор Угаров был уверен, что после того, как ученый секретарь представит Калерию ученому совету и предоставит ей слово, она, опираясь на опыт своей практической работы, даст высокую оценку диссертации Яновского, да еще будет рекомендовать ее для публикации отдельной монографией в качестве пособия для практических работников, связанных с работой в инспекции по делам несовершеннолетних. Этого ждал профессор Угаров. На это же рассчитывал и профессор Верхоянский.
Опустив боковое стекло в своих «Жигулях», Калерия старалась дышать как можно глубже, чувствуя при этом, как учащенно колотилось в груди сердце. «Боже мой!.. — билась в ее мозгу навязчивая мысль. — Прямо на глазах старых и опытных ученых делец от науки с умной маской на лице будет по–актерски манипулировать заученными штампами красноречия, и только за то, что он нагл, дерзок и играет на доверии своих учителей, ему могут присвоить ученую степень. А ведь Яновский не одинок. За фельетонами в центральных газетах, в которых разоблачают пройдох и дельцов от науки, стоят не единицы!.. Страшно!.. — И тут же эту мучившую ее мысль захлестнула волна уверенности в торжество справедливости… — Сегодня–то ты, мистер Яновский, попадешь как муха в паутину. Ты сам для себя соткал ее. По всем параграфам этики, морали и уголовного кодекса я приложу тебя, как выражается один наш следователь, «мордой об стол». Жалко только твоего руководителя профессора Верхоянского и моего старого учителя «Машу–растеряшу» Петра Ниловича. Он такой доверчивый, такой по–детски наивный…»