Минут через десять все было кончено. Крестьян, разбежавшихся во время боя по лесу, собрали, велели им взять все добро, награбленное полицаями. Освобожденные [268] не захотели возвращаться в деревню. Упросили нас взять с собой в лес.
Можно смело сказать, что в мае не было ночи без взрывов партизанских мин, без зарева от горящих немецких складов. Стрекот автоматов и пулеметов стал привычной ночной музыкой для жителей партизанского края. Народные мстители активно действовали, помогая Советской Армии.
9 мая 1944 года меня вызвали в штабную землянку. Командир отряда Юневич, довольный, сияющий, подал листок бумаги:
— Читай, моряк!
Это была записанная радистом сводка Совинформбюро. В ней сообщалось, что нашими войсками освобожден Севастополь.
— От всей души поздравляю и тебя и Дутченко. Скажи ему, что в честь этого события мы выходим сегодня на большое дело. Будем минировать шоссе Бобруйск — Минск. И ставить мины я поручаю вам, черноморцам, нынешним именинникам.
С каким волнением мы с Мишей шли на это задание! Группу вел сам Павел Михайлович Юневич. На наших минах подорвалось два грузовика с солдатами. Тех, кто не был уничтожен взрывом, перестреляли пулеметчики. Потом мы поставили еще несколько мин. Все они сработали. Движение по шоссейной дороге было застопорено до самого утра.
В июне партизаны получили приказ: диверсии и нападения на гарнизоны прекратить, переключиться всецело на сбор разведывательных данных. Мы догадывались, что это означает: фронт готовится к наступлению. И партизаны отнеслись к делу со всем старанием.
В ночь на 22 июня нас разбудила канонада. Гром ее перекатывался по лесу. Небо на востоке пылало.
— Фронт пошел! — послышались радостные голоса.
Люди кричали «ура!», летели вверх шапки.
А ночь уже дрожала от гула самолетов. Теперь грохот доносился и справа, и слева, и сзади. Летчики бомбили разведанные нами цели.
Отступление фашистов было паническим. Дороги не вмещали потока машин. Здесь их крушили с неба советские летчики. Немцы сворачивали с разбитых, [269] закупоренных горящими грузовиками дорог в лес, но и здесь их встречали партизаны.
В нашу задачу входило дезорганизовать немецкий тыл, вносить панику, срывать эвакуацию, не давать оккупантам увозить награбленное, уводить наших людей в плен. Все, кто мог двигаться, сражались. Партизаны держали под огнем дороги, разрушали мосты и переправы.
Запомнился бой у деревни Славковичи. Здесь у взорванного нашей авиацией моста образовалась большая пробка. Кого только тут не было! Армейцы и гестаповцы, полевая жандармерия, полицаи и коммерсанты — все мечутся в ужасе, орут, стреляют друг в друга, пытаясь протиснуться к остаткам моста. Мы лежим в двухстах метрах от этого обезумевшего скопища. Командир отряда говорит нам:
— Смотрите, хлопцы, запоминайте. Вот оно, торжество справедливости. Огонь!
Слово взяли пулеметы Тараховича, Басенко, Шпаковского, Сомова и других партизан. Разношерстная свора на дороге заметалась. Давя друг друга, фашисты бросились в разные стороны. Пули настигали их повсюду. Многие побежали к болоту. Зыбучая пучина поглотила их без следа. Видя, что спасения нет, сотни немцев и полицаев подняли руки. Они просили пощады у тех, кого раньше никогда не щадили. Мы не стали в них стрелять. Пусть живут. Может, когда-нибудь и людьми станут.
Первые разведчики наступающей армии встретились нам неподалеку от деревни Бобровичи, в том самом дубовом урочище, откуда мы в свое время вывели обреченные на гибель крестьянские семьи. Восемь стройных солдат шли по лесной дороге. На потных гимнастерках ордена и медали, а на плечах погоны — новость для нас. Эти восемь советских солдат были для нас самыми родными людьми на свете. Мы обнимали, целовали их, тискали в объятиях. А по щекам текли счастливые слезы.
24 июня под красными знаменами мы вступили в свой районный центр Глусск. Из леса хлынуло укрывавшееся от фашистов население. На пустырях и пепелищах, оставшихся от родных деревень, люди начинали новую жизнь. Они знали, что теперь их никто [270] не потревожит — ни гестаповцы, ни полицаи, ни старосты, никакая другая погань. Раз и навсегда выметена фашистская нечисть с освобожденной земли.
Настало время расставаться с людьми, с которыми сроднился за этот трудный год. По моей просьбе военкомат направляет меня на Черноморский флот.
— Ты со мной едешь? — спрашиваю Мишу Дутченко.
Краснеет матрос, словно в чем плохом признается:
— Нет. Друзья уговорили идти в понтонный полк. Интересное дело. И ты знаешь, отсюда до Берлина куда ближе, чем от Черного моря.