Выбрать главу

Нас было пятеро: Лялька, Алла со своим женихом Алексеем и я с Тамарой.

Лялька достала из шкафа иконы - вешать на стену она их не хотела, чтобы совсем в монашку не превратиться, да не было принято это в те времена. Мы стали разглядывать лики святых, я рассказал житие святого Николая-угодника и о том, как недавно нашел в своем почтовом ящике лист из ученической тетради, свернутый треугольником, где без знаков препинания писалось детским почерком о чуде с калекой, которая верой своей исцелилась и ходит теперь по земле и несет людям освобождение от забот и тягот, только ждите ее прихода, для этого надо переписать письмо и разослать верным людям в пять адресов, чем и заслужишь ее явление, и как я задумал снять фильм про чудо. Сказано в писании, что Бог - есть любовь, это верно еще и потому, что если дарована человеку Любовь, я посмотрел при этом на Тома, то она - чудо и героиня моего будущего фильма исцеляется высоким чувством Любви, как у Ромео и Джульетты. Но тот, кого полюбила героиня, в Бога не верует и тогда мать, фанатично исповедующая, что ис целение произошло только благодаря обрядам, своими же руками разрушает счастье дочери, уничтожает Чудо Любви. В финале после титра "конец фильма" пойдут документальные кадры, снятые в церквях: иконы, свечи, свечи, свечи и бесконечный поток женских лиц, истовых, скорбных, ищущих исцеления, ждущих чуда, чуда любви...

- А ведь верно, давно я в церкви не была, - задумчиво сказала Лялька.

- А как вы будете снимать в церквях? Скрытой камерой? -заблестел очками Алексей.

Ответить я не успел. Алла стояла в дверях комнаты с пылающим лицом и, сузив глаза, смотрела на Тамару.

- Тоже за чудом любви явилась? - Алла мотнула головой в мою сторону. - Думаешь, что он на тебе женится? Да ни в жизнь!

Для него кинокамера - нареченая, ему же никто не нужен, а если он и сделает эту глупость, женится на тебе, дурочка, все равно будет бегать ко мне, понятно сказано?

- Алусь, ты что от кефира взбесилась? - ошалел я, - у тебя жених тут, Алексей.

- Кто-о-о? Этот? Да ты только посмотри на него...

- Да, Алла, я люблю Валерия, - спокойно сказала Тамара, - и если он мне будет изменять, значит, я плоха для него, и тогда нечего на зеркало пенять, коли... Но если уж он со мной, то он мной, неделимый.

В лифте Тамара, наконец, посмотрела на меня.

- И много у тебя таких Аллочек-выручалочек?

- Будь моей женой, Том.

- Как скажешь, любимый.

... Тамара осторожно переступала по дну и, нагибаясь, пропускала через растопыренные пальцы поток воды, как бы ерошила ей гриву, а река ластилась струями, тихо шумела в прибрежном ивняке, урчала пузырчатыми водоворотами у нее под коленками. Щедрый, не затуманенный тучами свет солнца согревал воздух, блестел, кувыркаясь, в ряби реки и отраженно сливался с улыбкой Тамары. Она, радуясь, шла вверх по течению, а река бежала ей навстречу, казалось, они болтали о чем-то своем, секретничали, пересмеивались, тихо охали и изумлялись тому, что только им ведомо. И уже казалось, что не только река - закадычная подружка Тамары, но и само солнце взяло ее в свои ласковые ладони и деревья кивали ей кронами, так ей было слитно с этим ясным днем от переполнявшей ее ликующей жизни.

Для всех у Тамары был свой привет , она улыбалась солнцу, смеялась с рекой и подмигивала деревьям - только мне, мне не было ни одного взгляда, ни единого знака, хотя я сидел недалеко на маленьком песчаном пляже, откуда Тамара, не отряхнувшись от налипшего песка, ушла в воду. Только что мы лежали рядом, касаясь мизинцами друг друга и этого малого касания было достаточно для убежденности, что мгновение счастья будет вечным и наше будущее также безоблачно, как это небо, и нас никто и ничто не разлучит, тем более что мы уже прожили неразлучно первую неделю нашего медового месяца.

Но она встала и ушла.

В сиянии ее радостного бытия я перестал существовать, меня с собой не взяли, порвавшийся контакт уколол меня в сердце, я смотрел на нее и вдруг, нет, не ржавчина ревности тронула мою любовь к Тамаре, просто явилось ощущение холодка от приоткрывшейся бездны одиночества и возникла неясная боль слева под лопаткой.

Может, именно в этот момент болезнь в первый раз коснулась своей ядовитой рукой моего легкого?

...Было очень жарко в тот день, когда я отвозил жену в первый раз делать аборт. От душного солнечного марева, от нудного звона жары того дня до сих пор сохнет во рту и невольно прищуриваются глаза. Все слова, все поступки и события в тот день были двойными, как тени во время солнечного затмения.

Я отпросился и приехал домой рано, к часу дня. Тамара сидела в белом стеганом халате перед зеркалом и снимала перед зеркалом поролоновые бигуди, похожие на катушки, только вместо ниток намотаны черные волосы. Во всем мне виделась больница, операция - белый халат, бигуди топорщились тампонами, шпильки-невидимки зажимали сосуды волос, металлическая расческа сверкала хирургическим инструментом в быстрых изогнутых руках над покорно склоненной шеей.

Из еды, как всегда, в доме ничего не было, решили пообедать в ресторане "Парус", где днем кормили комплексными обедами.

Троллейбусы ходили редко и были переполнены, мы прошли по длинной пыльной улице две остановки.

В ресторане стояла небольшая, но медленно двигающаяся очередь.

В зале мы подошли к столику, за которым уже сидели двое. Один толстый, розовый, с залитым потом бесцветными глазами, другой худой, черный, небритый, в такой же, как у меня, трикотажной полосатой рубашке, только жеваной и грязной. На столе стоял захватанный потными руками графинчик с водкой. На вопрос, свободны ли другие два места, они не ответили. Толстый бессмысленно моргал белесыми ресницами, черный что-то пробормотал и уставился в окно.

Сели. Долго ждали официантку, а когда она пришла, то на нас не обратила никакого внимания, а стала отрывочно, намеками что-то говорить тем двоим.

- Нас покормят, как думаешь? - спросил я Тамару.

- Ты что, не видишь, они ждут каких-то баб, с официанткой договариваются, - громко, с усмешкой сказала Тамара.

Мне было физически неприятно, что у меня такая же рубашка, как у черного.

Официантка принесла нам комплексный обед, мы механически и невкусно поели, расплатились и вышли.

Я все время боялся, что она сорвется и мучился, не зная о чем говорить, но вроде бы все шло нормально, у меня постепенно отлегло от сердца и даже стало бы совсем скучно, если бы не небольшая настороженность.

От станции метро до больницы мы долго шли улицей, составленной из одинаковых, как невзрачные близнецы, домов пока не остановились перед большим пустырем, за которым желтел лес.

- А ведь больница была здесь... - удивленно сказала Тамара.

"Откуда она знает, что именно здесь, была уже в ней?" - обожгло меня.

Мы постояли молча, потом она достала из сумки все документы и нашла название улицы, которую мы давно прошли.

Больница оказалась родильным домом, его из-за ремонта полностью перевели на гинекологию.

В день пропускали по шестьдесят женщин.

В приемной висело объявление:

"При приеме на аборт иметь:

1. Паспорт.

2. Справку о зарплате.

3. Халат.

4. Тапочки.

Все остальные вещи возвращаются, а также часы, кольца, браслеты и серьги."

И тут выяснилось, что квитанции об уплате за аборт потеряна и безвозвратно. Жену не принимали. Мы перекопали всю сумку по детально, вывернули ее наизнанку, что опять мне напомнило операцию.

Ничего не оставалось делать, как ехать в сберкассу, где она платила за аборт.

Жаркий, пыльный, душный город навалился на нас. Через час молчаливой судорожной дороги мы стояли у окошка в сберкассе, а заведующая, обмахиваясь веером лотерейных билетов, объясняла, что нам надо ехать в центральную сберкассу, куда давно уже отправлены все документы.

Как мой Том плакала, как она плакала!

Наконец, заведующая позвонила в центральную сберкассу, посоветовалась, получила рекомендацию, еще раз убедилась, что документы пришли и написала-таки справку, тысячу раз сказав, что делать она этого не имеет права.