— Был у меня один знакомый парень — негр, — сказала Рейчел, — так мои мамаша с папашей чуть с ума не сошли — боялись, что мы с ним дружить начнем.
— Вот уж хулиганы, — сказал Джим.
Он не нашел в ее рассказе ничего смешного — ни в самой истории, ни в ее отношении к ней.
— Вот это как раз одна старушенция тогда и выкрикивала — «хулиганы». Я–то разобрал.
Рейчел взглянула на него.
— Правда? А я не услышала. Не до них было.
— Должен же быть какой–то выход! — возмутился Джим. — Комендантский час для детей… При желании его ведь можно и для тех, кому еще нет тридцати, установить. Да для кого угодно. Почему не для рыжих сорокалетних?
Захотят — и введут, подумал он.
Джим поймал себя на том, что для него, так же как и для Арта и Рейчел, существуют какие–то твердолобые «они». Но для него это были не взрослые — а кто же тогда? Он невольно задумался. Может быть, это — Полоумный Люк? Или Тед Хейнз? Или, коли на то пошло, все вокруг.
Но его, по крайней мере, из ресторанов не выгоняли. Никто не останавливал его ночью и не пихал лицом к стене. Для него это только повод к размышлению, в жизни его это не касалось. А этих ребят коснулось напрямую. Тоже мне, гражданские права. Добропорядочные граждане твердят о правах человека, о защите меньшинств. И вводят комендантский час.
— Только для взрослых. Вход с собаками воспрещен, — произнес он.
— Что? — не понял Арт. — А, это вы п–п–про рестораны.
Он не ожидал, что кто–то из них поймет. Но они поняли. Так гласили вывески в окнах ресторанов на Юге: «Только для белых. Вход с собаками воспрещен». Но тут речь шла не о неграх. Во всяком случае, не только о них.
— С–с–скажите, а почему вы решили диджеем стать? — спросил Арт.
— Странно, наверно, знать, что все тебя слышат, когда говоришь что–нибудь, — сказала Рейчел. — Ну, то есть каждое твое слово — вот вы всегда говорите, мол, за рулем осторожнее — это ведь не кому–то конкретно.
— Это моя жизнь, — ответил он.
— Вам нравится? — Она устремила на него взгляд своих глаз — огромных, черных. — Наверно, очень странно должны себя чувствовать, как–то не по себе должно быть.
Ей как будто не подыскать было нужных слов. И Арт, и она были взволнованы, пытаясь что–то донести до него. Ему передалось их напряжение, но не смысл того, что они хотели сказать.
— Да нет, — сказал он, — к этому привыкаешь. Ты хочешь сказать, если вдруг запнусь или слово какое–нибудь перевру?
Рейчел отрицательно покачала головой.
— Нет, — казалось, у нее резко изменилось настроение. Ей больше не хотелось разговаривать с ним.
— Мы пойдем, пожалуй, — заторопился Арт. — Нам домой пора.
— Простите. — Рейчел скользнула к краю сиденья и встала. — Я сейчас.
Она пошла между столиками, за которыми сидели завсегдатаи кафе.
Джим и Арт проводили ее взглядами.
— А я и не знал, что ты женат, — сказал Джим.
— Всего три месяца.
— Красавица она у тебя.
— Эт–т–то да. — Арт царапал ногтем по столу.
— Как вы познакомились?
— В кегельбане. Мы одно время ходили туда играть. Я вообще–то ее еще со школы знал. Ну, а тут пошли как–то с Джо Мантилой шары покатать, смотрю — и она там, я ее с–с–разу узнал.
Вернулась Рейчел. Она принесла небольшой белый бумажный пакет и положила его перед Джимом.
— Это вам.
Он заглянул в пакет: там лежала плюшка.
— Любит она делать подарки. — Арт встал рядом со своей женой и приобнял ее.
— Может, зайдете к нам как–нибудь, поужинаем вместе? — пригласила Рейчел. — Как–нибудь в воскресенье. У нас ведь знакомых — раз, два и обчелся.
— Обязательно, — сказал Джим, тоже вставая и машинально заворачивая края белого бумажного пакета.
Ему никогда раньше не дарили булочек. Что сказать или сделать в ответ? Он был тронут до кома в горле и перебирал в уме, чем бы таким их отблагодарить. Одно он твердо понимал — теперь он их должник.
Поднимая рукав, чтобы посмотреть на часы, Джим спросил:
— Вы на машине? Может быть, вас…
— Мы не домой, — сказала Рейчел. — Может, в кино сходим.
— Спасибо, — поблагодарил Арт.
— Ну, тогда, может быть, в другой раз. — Джим раздумывал, что бы им предложить. — Как вы на это смотрите?
— Можно, — согласился Арт.
— Я так рада, что познакомилась с вами, — в избитую формулу вежливости Рейчел вложила столько чувства, пропустила ее через себя так, что в ее устах слова прозвучали совсем незатасканно. Она добавила: — Вы правда как–нибудь к нам зайдете?
— И не сомневайтесь, — заверил он ее совершенно искренне.
Джим смотрел им вслед. Арт повел ее за собой к выходу из кафе, крепко держа за руку. Она двигалась медленно. Набирает вес, подумал он. Уже был заметен округлившийся под платьем живот. Она шла, опустив голову, словно погрузившись в созерцание. На тротуаре они остановились. По ним не сказать было, что они идут в какое–то определенное место, и ему представилось, как они бредут по улицам, не замечая прохожих, забыв, где они, все дальше и дальше, а потом, усталые, отправляются домой.
На столе все остыло, доедать не хотелось. Он расплатился, вышел и, перейдя Гиэри–стрит, вернулся на станцию. Арт и Рейчел не шли у него из головы. В общем отделе он отметился в журнале рабочего времени. За последние годы нести все свои заботы к Пэт стало его привычкой. Вот и сейчас он стоял перед ее рабочим местом. Но все, что там обычно лежало, было спрятано в ящики стола, прибранного и опустевшего. Пэт ушла домой.
Неужели уже так поздно?
Он направился в одно из помещений в глубине станции, разложил наброски и продолжил приводить их в порядок к вечерней передаче. Среди записей был и рекламный текст Полоумного Люка с прикрепленными к нему шестнадцатидюймовыми дисками радиороликов, присланными от Люка. Он поставил один из них на проигрыватель и включил первую дорожку.
Из акустической системы под проигрывателем раздалось:
— Хо–хо–хо–ха–ха–ха–хо–о–хи–хи–хи–хо–хо–хо–хо–о–о–о–о–о–о!
Джим закрыл уши руками.
— Итак, друзья, — объявил голос. — Все, как один, быстренько к Полоумному Люку! Во–первых, у него все по–честному — как нигде, а во–вторых, друзья мои, вы приобретете здесь автомобиль без сучка без задоринки, друзья, — в нем вы сможете сразу сесть за руль и смело выезжать на шоссе, и доехать, друзья мои, до самого Чи–ка–аго…
Он представил себе диктора из Канзас–Сити с широкой пустой улыбкой — с отвисшим подбородком и бессмысленно растянутыми губами. Искренняя интонация… Вера в полную чушь собачью. Ухмыляющаяся, пустая рожа из павильона смеха — несет бред и верит в него, несет и верит! Он протянул руку, чтобы поднять звукосниматель с пластинки.
— Ха–ха–ха, родненькие, — прорыдал голос, — это так, ха–ха: Полоумный Люк принимает старенькие о–хо–хо–нюшки и сразу же сажает вас в хи–хикушки, ха–ха!
«Ха–ха», — передразнил он про себя диктора, останавливая диск. Пальцы соскользнули, и звукосниматель проехался по мягкой пластмассовой поверхности; алмазная игла прорезала линию от наружного ободка к «яблоку». Ну вот. Диск был испорчен. Авария на производстве, сказал он про себя, слушая яростный грохот: игла продолжала терзать и кромсать этикетку, белые клочки ее посыпались на него и во все стороны.
Глава 3
Боб Посин был так рад заполучить в клиенты Полоумного Люка, что тем же вечером даром отдал одну ценную грампластинку фонотеки радиостанции «КОИФ», лежавшую у него дома.
— Я с удовольствием заплачу вам за нее десять баксов, — сказал Тони Вакуххи, сверяя номер на «яблоке» пластинки с листком бумаги, который он принес с собой. — Все равно не для себя беру, на кой мне эта классика! Это ведь для клиента. Все одно — продавать. В общем, нечестно как–то получается.
Тони зарабатывал на жизнь посредничеством, он был человеком светским, носил строгий деловой костюм, волосы зачесывал назад и смазывал бриолином, а синеющий подбородок припудривал. Делами Тони занимался по вечерам. Яркий блеск его хитиновых глаз притух и смягчился по случаю такого замечательного приобретения.